Глава 11

Против такого Добрынина я ничего не могу сделать. Его вежливость настолько обезоруживает и выбивает из колеи, что… ну вот как ему откажешь? Поэтому, облизав сухие губы, я медленно киваю.

— Хорошо, — и тут же вспоминаю слова Надежды о хирурге, что он либо самоустранится, либо начнёт действовать.

Похоже, Надя оказалась права…

— У вас есть предпочтения по поводу еды или места? — спрашивает мягко и, когда я растерянно пожимаю плечами, приподнимает уголки губ. — Как насчёт итальянского ресторана?

— Я не против, — не могу сдержать улыбку, потому что он угадал с первого раза. Я не привередлива в еде, мне многое нравится, но если будет выбор — всегда предпочту средиземноморскую кухню.

Добрынин привозит меня в небольшой уютный ресторан — по стенам развешаны фотокартины с видами Рима, на каждом столике небольшая лампа, приглушённый свет. Богатый выбор блюд и цены выше средних.

— Наверное, я буду салат… — говорю неуверенно.

— Анна Николаевна, простите, но я должен сказать. Вы похудели в последнее время. Пожалуйста, поешьте нормально, — мужчина глядит на меня внимательно.

— С чего вы взяли, что я похудела? — покраснев, спорю скорее из нежелания соглашаться, хотя и сама знаю, что потеряла в весе. Вопрос, неужели это так заметно? Никто, кроме него, мне об этом не говорил.

— Хирургическая форма стала вам велика, — он отводит взгляд, но тут же опять смотрит в глаза и улыбается: — Воспринимайте это, как рекомендацию врача.

— Вы считаете, что я плохо выгляжу?

— Я не это имел… — он тянется к воротнику рубашки, но опускает руку. — Вы выглядите замечательно, — добавляет тихо.

— Пожалуй, можно взять что-то посущественнее, — говорю после неловкой паузы.

— Они очень неплохо готовят рыбу, — глядя на меня поверх меню, произносит мужчина, и к нам моментально подлетает официант.

— Вы здесь часто бываете? — спрашиваю, когда у нас уже принимают заказ — я последовала рекомендации и взяла рыбу с овощами, как и мой спутник.

— Время от времени, — он пожимает плечами.

— А чем вы вообще занимаетесь в свободное время? — спрашиваю вдруг и, глядя на растерянное лицо Добрынина, не удерживаюсь от небольшой шпильки: — Ну, знаете, свободное время — это когда человек не работает.

— Спасибо за пояснения, а то я и не сразу понял, о чём речь, — он отпускает тихий смешок и облокачивается локтями на стол, подаваясь ближе ко мне. — У меня есть одно секретное хобби.

— Что, правда? — я тоже наклоняюсь к нему, изнутри поднимается волна любопытства.

— Точнее, если быть честным, у меня было хобби, — на его лицо вдруг набегает тень, но он тут же немного смущённо улыбается. — Мы с… то есть, я одно время раскрашивал небольшие модели… фигурки героев одной игровой вселенной.

— Серьёзно? — в голову бы не пришло, что таким можно заниматься.

— Да, — он неловко пожимает плечами, опускает глаза, — понимаю, звучит, наверное, странно, но…

— Думаю, это отлично помогает расслабиться, — мне хочется немножко ему помочь и дать понять, что я не считаю это глупым. — Один из мужей моей матери резал сухое мыло.

— Ого! — Никита Сергеевич прищуривает глаза.

— Ага, — я улыбаюсь, — коробки этого мыла громоздились у нас в коридоре, на кухне вечно был запах, как в хозяйственном магазине, мне казалось, что даже у супа был мыльный привкус.

— И чем всё закончилось? — Добрынин, наклонив голову набок, смотрит на меня, не отрываясь.

— Мама забыла купить мыло и случайно положила в мыльницу какой-то экземпляр, который он сушил последние пять лет, — насмешливо фыркаю. — Был жуткий скандал, и она спустила с лестницы сначала коробки, а потом и мужа.

В глазах моего собеседника сияют смешинки, но тут наш разговор прерывает официант, принёсший заказанные блюда.

Рыба действительно очень вкусная, как и овощи, и я съедаю всё до последнего кусочка. Время от времени ловлю на себе взгляды Добрынина, и меня терзает подозрение, что если я оставлю на тарелке хоть что-то, он начнёт кормить меня с ложки. От этой странной заботы в груди теплеет — даже мать, по-моему, никогда особенно не интересовалась, достаточно ли я поела.

— Как зовут вашего кота?

Мы уже пьём чай, а до этого обсуждали только еду. Добрынин спрашивал меня о любимых блюдах и сам рассказывал, что необычного ему удалось попробовать. Из особенно жуткого мне запоминается страшно вонючая квашеная селёдка, которую едят в Швеции, со странным названием сюрстрёмминг.

— Мистер Дарси, — улыбаюсь собеседнику, опускаю пустую чашку на блюдце.

— Такой же надменный и молчаливый? — Никита Сергеевич тоже улыбается.

— Ну, насчёт молчаливого я бы не сказала, но в остальном… Имя ему подходит, — я откидываюсь на спинку стула, осматриваюсь по сторонам.

Время ещё не позднее, и народу в ресторане достаточно. Гул голосов, тепло, вкусная еда — давно мне не было так хорошо. Поворачиваюсь обратно к мужчине и замираю, как мышь перед удавом. Он отодвинулся от света, который даёт лампа на столе и смотрит на меня так жадно, что под взглядом блестящих в приглушённом освещении тёмных глаз по спине пробегает холодок. Воздух как будто сгущается, и низ живота вдруг прошивает почти болезненным желанием.

Я моргаю, и наваждение немного рассеивается — подскакивает официант, интересуется, всем ли мы довольны. Добрынин расплачивается по счёту, оставляя щедрые чаевые, и, встав из-за стола, протягивает мне руку. Меня прошибает током от простого касания, но я заставляю себя подняться и тут же слышу вибрацию.

— У вас телефон, — почти шёпотом произносит Никита Сергеевич.

— Да, — роюсь в сумке, достаю мобильный и слегка хмурюсь, глядя на экран. Полкан. Разворачиваюсь, открываю рот, но запинаюсь и не могу произнести ни слова, видя, как мгновенно заледенело лицо мужчины.

Непослушными пальцами отвечаю на звонок и, глядя прямо в глаза Добрынину, говорю в трубку:

— Полкан, я занята.

Не отвожу взгляда от мужчины, поэтому замечаю, что он как будто немного расслабляется. Но совсем немного.

— Прости, я только хотел сказать, что твоя машина готова, — голос Полкана в трубке звучит немного растерянно, видимо, из-за тона моего ответа.

— Спасибо, — смягчаю голос, всё-таки несправедливо разговаривать с ним, как с незнакомцем. — Спасибо тебе большое, — повторяю ещё раз, — я завтра с утра её заберу.

— Давай я подъеду? — говорит Полкан с энтузиазмом. — Ближайшие дни забиты под завязку, но мы можем позавтракать вместе!

— Мне рано на работу, боюсь, не успею, — произношу растерянно, мне всё больше становится неловко вести разговор под немигающим взглядом Добрынина.

— Ну ладно, — разочарованно тянет Полкан, — тогда не отвлекаю больше. Увидимся!

— Пока. И спасибо ещё раз! — заканчиваю разговор и сразу отключаюсь.

— Всё в порядке? — помолчав, спрашивает у меня Никита Сергеевич.

— Да, — киваю ему. — Мою машину отремонтировали, завтра смогу забрать.

Он кивает в ответ и берёт меня за руку.

— Пойдёмте?

— Конечно, — чёрт, в горле у меня моментально пересыхает, и я иду следом за ним, как сомнамбула.

Меня подсаживают в машину и, не спрашивая, вбивают мой адрес в навигатор. Вот интересно, это он все адреса сотрудников помнит, или только мне такая честь?

Мы молчим почти всю дорогу, но это молчание… не напрягающее. Добрынин включает какую-то спокойную классическую музыку, мне даже кажется, что я узнаю несколько композиций.

Когда мужчина притормаживает возле моего подъезда и глушит мотор, я медлю несколько секунд.

— Спасибо, что подвезли, Никита Сергеевич, — говорю наконец, посмотрев на него. — И спасибо за ужин, я прекрасно провела время.

— Я тоже, — отвечает негромко. — Анна Николаевна…

— Да? — у меня непроизвольно учащается дыхание.

Он ловит мой взгляд, делает глубокий вдох, но…

— …будьте осторожны завтра за рулём, — выдыхает резко, — с утра обещают туман, а потом дождь.

— Л-ладно, — как-то не таких слов я ожидала.

Зайдя домой, выглядываю в окно кухни и вижу, как медленно трогается с места белый джип. Он же не мог увидеть меня? Откуда ему знать, куда у меня окна выходят? Но почему-то я почти уверена, что он ждал именно мой силуэт в окне.

Следующий день и правда начинается с густого тумана, такого, что не видно даже соседних домов. Я успеваю продрогнуть, пока добираюсь до мастерской, но потом, забрав свою малышку, немного согреваюсь в тёплом салоне.

В приёмном покое тишина и спокойствие. Я приехала раньше, чем собиралась, поэтому решаю зайти и выпить кофе в столовой. Не успеваю свернуть в ту сторону, как меня окликают.

— Доброе утро, — хрипловатый голос раздаётся прямо из-за плеча.

— Доброе утро, Никита Сергеевич, — я несмело улыбаюсь хирургу.

Кто знает, вдруг его доброжелательного настроя хватило только на вчерашний вечер? Но мужчина улыбается мне в ответ.

— Зайдите ко мне.

— Сейчас? — похоже, мой кофе приказал долго жить.

— Да. Пожалуйста, — он пропускает меня вперёд.

Мы заходим в кабинет заведующего, и Добрынин скидывает куртку, пристраивая её на вешалку, а на стол ставит бумажный пакет.

— Это вам, — кивает на него.

— Мне?! — подхожу к столу.

— Вы ведь наверняка не завтракали, — он не спрашивает, а у меня приоткрывается рот от удивления. — Там кофе и сэндвич, поешьте.

Я заглядываю в пакет и вытаскиваю два стакана в подставке и завернутые в бумагу бутерброды.

— Этот мой, — он забирает один стакан, — а вам латте. И сэндвич с сёмгой и салатом без майонеза.

Мы вчера обсуждали еду, но я и подумать не могла…

— Вы запомнили, — честное слово, у меня чуть слёзы не наворачиваются на глаза.

— А почему я должен был забыть? — он искренне удивляется.

Пожимаю плечами и откусываю кусочек бутерброда. Вкусно! Мы быстро едим и успеваем перекинуться парой фраз, правда, в основном по работе.

— Спасибо, — закончив внеплановый завтрак, улыбаюсь начальству и получаю ответную улыбку.

— Пожалуйста, — Никита Сергеевич забирает у меня опустевший стаканчик, бумагу. — Я выброшу. Увидимся на планёрке.

Киваю и выхожу из кабинета, стараясь не пританцовывать на ходу.

Любой врач знает: день начался прекрасно — жди какую-нибудь гадость. Днём по скорой после аварии поступает молодая женщина. Судя по её состоянию, машину как минимум пару раз перевернуло. Мы проводим в операционной несколько часов, я выползаю оттуда полностью измочаленная. Пациентка остаётся в реанимации с круглосуточным постом, а меня в коридоре выцепляет одна из медсестёр.

— Анна Николаевна, в приёмном муж Соколовой, — голос испуганно трясётся.

— Я сейчас спущусь, — говорю устало, но меня хватают за рукав.

— Он… невменяемый! Пожалуйста, осторожно…

— Конечно, он невменяемый, у него жена чуть не погибла, — торопливо, насколько позволяют подрагивающие от напряжения ноги, иду к лестнице, уже слыша доносящиеся даже сюда крики.

— Пустите меня!!!

В приёмном бушует крепкий мужчина среднего возраста. Возле него маячат два хмурых амбала, каждый на голову его выше. Та-ак, только этого нам тут не хватало.

Подхожу ближе и останавливаюсь в нескольких шагах от него.

— Меня зовут Анна Николаевна, я один из хирургов, оперировавших вашу жену…

— Пустите меня к ней сейчас же!!!

— Это пока абсолютно невозможно, ваша жена… — начинаю и запинаюсь.

На меня с искажённого лица смотрят абсолютно сумасшедшие глаза. Я улавливаю движение, но сделать ничего не успеваю — через секунду мне в лицо смотрит направленное дуло пистолета. Звуки вдруг глохнут, крики и визги в приёмном доносятся как сквозь вату. Почему-то мне кажется, что я совсем не испугана, только сжимается в солнечном сплетении и резко холодеют кончики пальцев. И в памяти, словно из ниоткуда, всплывает низкий голос и резко брошенная фраза: «Хирургу нужны железные нервы и крепкая рука!»

— Опустите оружие, — произношу очень чётко и очень спокойно.

Странно, свой голос я слышу хорошо, как и загнанное дыхание мужчины. Мы с ним как будто в пузыре, хотя вокруг ещё раздаются вскрики. Мне слышится: «Добрынина сюда срочно», но я тут же отсекаю всё постороннее. Внимательно гляжу в глаза мужу пациентки, ни на секунду не отводя взгляд, даже не моргаю. Медленно поднимаю руку и тыльной стороной пальцев отвожу дуло чуть в сторону, чтобы не мешало смотреть. Надеюсь, позади меня уже никого нет, все убрались с «линии огня».

— Вашей жене не поможет, если вы выстрелите, — произношу тем же ровным и спокойным тоном, — и никому не поможет. Сейчас её состояние тяжёлое, но стабильное. И она захочет увидеть вас, когда откроет глаза. Если вас арестуют, вы не сможете быть рядом с ней. Вы нужны ей!

Минута. Другая. И я почти на физическом уровне чувствую, как лопается струна напряжения между нами. Пистолет опускается, мужчина вдруг всхлипывает и рвано выдыхает. С двух сторон его тут же подхватывают амбалы, до этого державшиеся за спиной.

— Всё будет в порядке, — произношу мягко. — Посидите здесь.

— Мне… к ней…

— Я узнаю, когда вам можно будет пройти.

Говорю и понимаю, что Добрынин меня убьёт, у него железное правило не пускать в реанимацию, но глупо говорить это человеку, который только что убрал оружие от моего лица.

— Присядьте, — повторяю и киваю «группе поддержки».

Те мгновенно ориентируются и сопровождают своего босса к стульям возле стены.

Я разворачиваюсь и иду на поиски заведующего. Надо выбить у него разрешение на посещение реанимации. Почему-то двигаюсь по коридору, как сквозь толщу воды, звуки так и слышатся приглушённо. Толкаю дверь в отделение и влетаю прямиком в чьи-то руки.

— Аня?! Аня, ты цела? — поднимаю голову и вижу такие же сумасшедшие глаза с расширенным до предела зрачком, какие только что смотрели на меня в приёмном.

— Где-нибудь больно?! — меня сжимают за плечи, проводят по шее, щекам, поворачивают туда-сюда голову, судорожно ощупывают рёбра. — Аня! Что ты молчишь?!

Я непонимающе моргаю и оглядываюсь, не понимая, к кому обращаются. Это что… Это мне? Добрынин? По имени и на ты? Может, в меня всё-таки выстрелили, а всё остальное привиделось в коме…

Мужчина вглядывается в моё лицо, а потом, выматерившись, хватает за руку и тащит к себе в кабинет. Ну, э-э, я как бы туда и направлялась, но зачем так быстро-то? Вталкивает в полутёмное пространство и, оставляя у двери, быстро лезет в шкаф. Не видно, что он там делает, но через пару секунд ко мне разворачиваются и суют в руку наполненный на треть стакан.

— Пей!

Я непонимающе подношу к лицу напиток, в нос ударяет коньячный запах.

— Пей, я сказал! — Добрынин видит, что я затормозила, и обхватывает своей ладонью мою, силой прижимая стакан ко рту. — Давай!

Я делаю глоток, второй, закашливаюсь — горло обжигает, но спустя несколько секунд в желудке теплеет, и мерзкий ком в груди начинает таять. Стакан, наконец, забирают, и у меня вдруг подкашиваются ноги. Но я не успеваю даже понять этого, потому что внезапно оказываюсь прижата к стене крепким мужским телом.

— Никита… Сергеевич?..