Глава 22

Аня

— Ох, Герман Эдуардович, вы себе не представляете, как я вам благодарна! Это какое-то чудо, в жизни мне не было так спокойно. Не знаю, как жить-то теперь дальше, обратно хочется! — улыбаюсь, показывая, что последние слова были шуткой.

— Я рад, дорогая моя, — старик тепло улыбается мне в ответ.

Мы сидим в гостиной Соболевского и пьём чай. Я приехала сюда сразу из аэропорта, не заезжая домой. Привезла Герману в подарок итальянские конфеты пралине, бутылку вина и оливковое масло. Покупала это всё, конечно, на свои деньги — к счастью, сообразила захватить с собой сбережения, отложенные как раз на отпуск. Карточку, которую мне дал Алекс в аэропорту, использовать было неловко. Хотя несколько раз я и расплачивалась ею в кафе.

— Герман Эдуардович, мне очень не по себе, — начинаю неуверенно. — Вы столько потратили, чтобы…

— О, нет, дорогая моя, не начинайте! — Соболевский перебивает меня. — Я так и знал, что разговор об этом обязательно зайдёт! Позвольте мне кое-что напомнить вам. Вы знаете легенду об Александре Македонском?

— Какую конкретно? — хмурюсь, пытаясь сообразить, о чём говорит мой собеседник.

— О его похоронах. Знаете?

— Боюсь, что нет, — качаю головой.

— Ну так вот, дорогая моя, есть такая поучительная легенда, что Александр Македонский завещал похоронить его с повёрнутыми кверху раскрытыми ладонями, которые были бы видны из гроба. Ибо он, завоевавший полмира, пришёл в него с пустыми руками и уходит так же, не взяв с собой ничего, — Герман смотрит на меня, печально улыбаясь. — Люди иногда слишком жадны и забывают, что захватить на тот свет ничего не выйдет. Давайте не будем говорить о деньгах? Я получил за них достаточно, увидев сегодня ваши счастливые глаза.

— Спасибо, — говорю тихо. — Спасибо вам.

Мы какое-то время сидим в уютной тишине. Из колонок, подключенных к ноутбуку, еле слышно играет музыка. Герман Эдуардович что-то смотрел, когда я приехала, и просто выкрутил звук на минимум, чтобы он не мешал разговору. Вот только в какой-то момент меня пробивает озноб, потому что я, кажется, начинаю узнавать мотив, который выводят два сливающихся в переливах нот голоса.

— Герман Эдуардович, что это? Очень знакомая мелодия, — мне становится не по себе.

Старик прислушивается несколько секунд.

— Дуэт Лючии… — начинает говорит и останавливается.

— …и Эдгардо, — договариваю упавшим голосом*.

Такое ощущение, что температура в комнате падает на несколько градусов. Герман вздыхает.

— Не хотел я начинать этот разговор, но, видимо, сама судьба подталкивает. Вам ведь на работу утром, — смотрит на меня сочувственно.

Киваю, обхватываю себя за плечи руками.

— Кстати, вот, возьмите, — он тянется к столу, достаёт из ящика мой мобильный.

Беру телефон. Подумав, откладываю в сторону. Завтра включу. Поднимаю глаза на Германа и решаюсь спросить:

— Он звонил вам?

— Да.

— И что сказал? — меня гложет какое-то болезненное любопытство.

— Я не ответил на звонки, — Соболевский усмехается, — но прислал сообщение, которое, полагаю, вполне ясно отражало моё отношение к произошедшему.

— То есть вы ничего не знаете, — выдыхаю и не пойму, я рада или расстроена.

— Ну почему же, — вокруг его глаз собираются морщинки, как при улыбке. — Я знаю, что в первый день Никита несколько часов ждал возле вашего дома в надежде, что кто-нибудь придёт. Знаю, что про ваш отпуск он узнал только спустя пять дней, а сейчас уже успел замучить всё отделение. Там, полагаю, молятся, чтобы вы поскорее вышли на работу.

— Откуда? — ахаю, глядя на довольного старика расширенными глазами. — Герман Эдуардович… — медлю, но всё же спрашиваю: — Кто вы такой?

— Ваш друг, дорогая моя, — он улыбается, а затем, вздохнув, продолжает: — А ещё старый друг Александра Васильевича, вашего главврача. Ну и ещё одна деталь, которая, наверное, многое объяснит — в своё время я был… м-м… не последним сотрудником дипломатического корпуса в одном условно дружественном нам государстве.

Смотрю на него, открыв рот.

— То есть, вы дипломат?

— Не совсем, но в целом да, можно и так назвать, — кивает Герман.

Вот это да! Я задумываюсь. Это и правда многое объясняет.

— Аннушка, — вырывает меня из мыслей Соболевский, — я не могу вмешиваться в ваши отношения, подталкивать вас или Никиту к какому-то решению. Просто не имею такого права. Да, я сыграл свою роль, но она и так оказалась, на мой взгляд, значительно больше, чем следовало бы. Но хочу, чтобы вы знали: во-первых, я на вашей стороне.

Улыбаюсь ему сквозь подступившие слёзы.

— А во-вторых?

— Во-вторых, у меня так или иначе состоится разговор с господином главным хирургом, — хмурится недовольно. — Ему явно не хватает смелости написать первым, ну так я его потороплю. Говорю вам, чтобы вы были в курсе и не надумывали себе лишнего, хорошо?

— Конечно, Герман Эдуардович, — киваю задумчиво. — А вот мне как быть? — говорю вслух, забывшись.

— Аннушка, всегда нужно понимать про себя, что вы можете сделать, а что не можете, на что готовы пойти, а где будете стоять насмерть, — Герман задумчиво берёт чашку с остывшим чаем, но тут же отставляет её. — Дело в том, что вы… я бы сказал, что всё так же влюблены, но знаю, рассердитесь, — с улыбкой смотрит на вскинувшуюся меня. — Я видел вас вдвоём. Не претендую на истину в последней инстанции, но… ваша история ещё не закончена, поверьте.

— Финал вызывает вопросы, — фыркаю недовольно. — Драма или хэппи энд?

— А вот это зависит только от вас двоих.

Я решаю не спорить. Удивительно, но после разговора мне даже становится легче.

Больше всего меня пугал сам факт: вот прихожу я на работу, а там Добрынин. И что делать? Гордо игнорировать — но мы работаем вместе, часто в тесной связке «хирург-ассистент». Делать вид, что ничего не произошло — обойдётся, так легко он не отделается. Никак не получалось нащупать золотую середину.

Зато теперь, хоть плана действий у меня по-прежнему нет, я успокаиваюсь. Посмотрим, как он будет себя вести, а там разберёмся.

В путешествии было прекрасно, но по дому я соскучилась. Забираю со стоянки свою машинку, приезжаю к себе. Дарси встречает меня воплями и трётся о мои ноги, не отходя ни на шаг. Тоже скучал. За котом явно присматривали от души, он даже, по-моему, слегка поправился.

Разбираю чемодан, запускаю стирку, занимаюсь домашними делами. И ночь проходит спокойно — никаких тяжёлых снов, высыпаюсь прекрасно. Вот только есть хочется — в гостинице за эти дни привыкла плотно завтракать с утра, и желудок жалобно требует чего-то существенного. Приходится заехать в открывающееся рано утром кафе и взять кофе с круассаном.

Захожу в отделение и вдыхаю полной грудью. Кто-то скажет — сумасшедшая, нравится запах больницы. Но я так люблю свою работу! После отпуска это ощущается ещё острее.

— Нет, вы только посмотрите на неё!

Оборачиваюсь и вижу подбоченившуюся Надю.

— Я тут с ума сходила, чуть не поседела, а она приходит и улыбается! Хоть бы для порядка сделала вид, что тебе неловко!

— Надюша, миленькая, прости, пожалуйста, — подхожу к старшей медсестре и тянусь её обнять. — Так было нужно, я обещаю, всё расскажу попозже!

— Ладно уж, — ворчит Надежда, обнимая меня в ответ. — Потом сказали, что ты в отпуске. Хорошо, что вернулась. Всё отделение последние дни зашивается. Где была-то хоть?

— Меня добровольно-принудительно в путешествие отправили, — улыбаюсь виновато.

Мне и правда немного неловко, что они тут работали, а я отдыхала.

— Силком, что ли? И кто? Вообще, почему так внезапно? — Надя смотрит на меня удивлённо.

— Один хороший друг, — качаю головой. — Ладно, об этом потом, давай я в рабочий режим войду.

Разворачиваюсь и ловлю на себе пристальный взгляд.

Добрынин выглядит… В первую секунду я даже теряюсь. Где тот гордый самоуверенный красавец, когда-то явившийся в хирургическое отделение? Волосы встрёпаны, на щеках темнеет щетина, глаза ввалились. Такое ощущение, что последние несколько дней мужчина не спал и не ел. Демон, как он есть. И смотрит так, что мороз по коже.

Всё это проносится у меня в голове в мгновенье ока. В глубине души шевелится слабое сочувствие, но я давлю его в зародыше. Нечего. Холодно киваю, здороваюсь, спешу убраться подальше и с ходу включаюсь в дела.

Хирургия действительно зашивается, палаты заполнены, плюс вал бумажной работы — на носу очередная проверка, но мне удаётся заметить пару неочевидных косяков, которые здорово тормозят рабочий процесс. Если не знать, то и не поймёшь, в чём дело. За несколько часов успеваю разгрести основные моменты и связаться с коллегами из других отделений. Похоже, все искренне радуются, что я вышла из отпуска, и легко соглашаются помочь, чтобы побыстрее вернуться в нормальное русло. Даже просить никого особенно не пришлось! Удивительно…

— А что ты хотела, Аннушка Николаевна, — говорит мне врач-рентгенолог, с которой мы пошли пообедать, а заодно обсудить пару рабочих вопросов. — Народ за эти дни от вашего заведующего настолько… кхм… офигел, не сказать бы хуже!

— Ой, не начинай, Алла Ивановна, — морщусь. — Мне уже все, кто мог, на него нажаловались.

— Ну, а что поделать, если он как бешеный был последнюю неделю, — пожимает плечами женщина и тут же вздрагивает. — Ой, явился! Ладно, пошла я. А то попаду под горячую руку ещё! Чуть позже забеги, как раз все заключения на последних пациентов проверю и отдам тебе.

Оборачиваюсь и вижу Никиту на входе в столовую. Коллега испаряется моментально, а у меня ещё полная тарелка! Мелькает мысль бросить всё и тоже уйти, но… я голодная. Да и вообще, что за детский сад. Поэтому сосредотачиваюсь на тушёных овощах и котлете. Надеюсь, он ко мне не подойдёт.

— Анна Николаевна, могу я к вам присоединиться?

Надежды не оправдались. Со вздохом поднимаю глаза. Добрынин садится напротив.

— Вы ведь уже присоединились, смысл спрашивать.

Упрямо продолжаю есть, мужчина тоже берёт вилку, но просто крутит её в руках.

— Я хотел узнать… как у вас дела?

Мне хочется закатить глаза. Что за вопрос?

— Всё отлично. Я успела проверить документацию и обнаружила, что…

— Нет, я не о работе, — перебивает торопливо.

— Мои нерабочие дела вас не касаются.

Да, грубо. И невежливо. Ну, для меня — я никогда не разговариваю с людьми в таком тоне. Но во-первых, он заслужил, а во-вторых, это заставляет его замолчать. Быстро доедаю обед, хирург к своей тарелке даже не прикасается.

— Никита Сергеевич, — поднимаюсь и смотрю в глаза вскинувшему голову мужчине, — мне нужно будет с вами поговорить.

Он поднимается с места тут же.

— Да, конечно, идёмте.

— Вы не поели, — качаю головой, — это ждёт…

— Я не голоден.

С сомнением смотрю на хирурга. Он совершенно точно слегка похудел. Ладно, взрослый мальчик, переживать ещё за него.

В кабинете, куда мы приходим, мне немного не по себе. Слишком тут… много воспоминаний. Но стараюсь сосредоточиться.

— Присядете? — Никита кивком головы указывает на стул, выдвигает его.

— Нет, пожалуй, не стоит, — делаю вдох. — Никита Сергеевич, я хочу перевестись.

— Куда?! — спинка стула под его руками внезапно издаёт отчётливый скрип.

Эм-м. Такой бурной реакции я не ожидала.

— Из ординатора в дежуранты. Как вы, возможно, помните, я была врачом-дежурантом, когда вы только пришли в отделение. Сейчас обстоятельства складываются так, что я бы предпочла вернуться к графику суточных дежурств.

Держу себя в руках, стараюсь спокойно глядеть на нервничающего заведующего. Ну в самом деле, он должен понимать, что это отличное решение в нашей ситуации. У врача-дежуранта восемь рабочих суток в месяц, стандартная ставка. Мы сможем пересекаться значительно реже.

— Аня…

— Анна Николаевна, — поправляю его.

— Анна Николаевна, я… прошу вас не делать этого, — он отводит глаза, но тут же опять смотрит на меня. — Пожалуйста. Мне сейчас очень нужна ваша помощь.

— Я не единственный хирург в отделении. Вы можете заменить меня одним из новых ординаторов…

— Нет! — резкими движениями поправляет воротник халата. — Не собираюсь я вас никем заменять!

— Никита Сергеевич, это наиболее подходящий выход из положения, — вздыхаю раздражённо, — ну будьте же разумны!

— Не могу, — он внезапно оказывается прямо напротив, я не успеваю среагировать, как одна рука уже обхватывает меня за талию, а другая ложится на затылок. — Не могу быть разумным рядом с тобой, — шепчет и прижимается к моим губам.

Возмущённо мычу прямо ему в рот, выворачиваюсь изо всех сил, и меня отпускают. Отпрыгиваю на шаг и с размаху влепляю ему пощёчину, так, что голова дёргается. Бью с такой силой, что даже ладонь вспыхивает, но мужчина не касается щеки, хотя на ней сразу начинает алеть след от моей пятерни.

— Если от этого станет легче, ударь ещё раз, — говорит тихо.

— Ты мазохист или просто идиот? — шиплю сквозь зубы.

— Я и не то заслужил, — он вздыхает и всё-таки слегка потирает место удара. — Тяжёлая у тебя рука, — улыбается криво и явно через силу.

— Иди ты… к чёрту! — отхожу ещё немного назад.

— Аннушка…

— Не смей меня так называть!

Губы горят, хочется прикоснуться к ним пальцами, но я сдерживаюсь.

— Я пыталась решить вопрос цивилизованно! Но с тобой… с вами, Никита Сергеевич, это просто невозможно! Заявление принесу сегодня вечером, — разворачиваюсь к двери, но мне тут же преграждают путь.

— Прости…те, Анна Николаевна, это больше не повторится! Я обещаю! Пожалуйста, — он смотрит на меня умоляюще, — вы можете отложить перевод? Хотя бы до конца месяца! Я не смогу без… без вашей помощи, вы же видели, что творится в отделении!

Чёрт! У меня не получается сопротивляться высказанной вот так просьбе. И в отделении правда сейчас сложно, согласна. А до конца месяца чуть больше трёх недель. Глубоко вздыхаю.

— Три недели. Не больше.

— Спасибо, — Никита отходит от двери.

Выхожу, сдерживая желание от души шваркнуть створкой о косяк.

Ближайшие несколько дней всё идёт спокойно. Добрынин держит слово, ни намёком не показывает, что нас связывало нечто большее, чем отношения двух коллег. Правда, я и не даю ему даже шанса нарушить обещание, потому что упорно не замечаю все просьбы зайти в кабинет к заведующему. Да и вообще, не до этого, работы полно.

Каждый вечер заезжаю к Соболевскому, который, как мне кажется, немного приболел, хотя упорно это отрицает.

— Герман Эдуардович, надеюсь, я не успела вам надоесть за эти дни?

Я разогреваю у него на кухне куриный суп, заранее заказала в неплохой кулинарии неподалёку. Герман с удовольствием наблюдает за мной, смеётся:

— Дорогая моя, да вы что! Нам, старикам, только дай возможность — всё внимание захватим.

— Вы не старик, — говорю ворчливо, — а мужчина в возрасте.

Что-то мне не нравится, как в последнее время он себя чувствует. Ему бы лечь в больницу на обследование, но Герман наотрез отказывается.

— Будь по-вашему, Аннушка, просто возраст уж очень значительный, — опять улыбается. — Кстати, вспомнил, я хотел бы, чтобы у вас были запасные ключи.

— Зачем ещё? — поворачиваюсь к нему испуганно.

— Не пугайтесь так, дорогая моя, — Соболевский машет рукой. — Просто на всякий случай. Я вот, бывает, подремать ложусь днём, могу не услышать звонок в дверь, а вы перенервничаете. И вообще, можете спокойно заходить в квартиру сами.

Собираюсь было возражать, но он качает головой.

— Не спорьте, Аннушка, мне так будет комфортнее.

— Ладно, — соглашаюсь и ставлю на стол тарелки. — Давайте ужинать.

Через пару дней у меня наступает выходной, и я собираюсь заехать к Герману днём. По дороге заруливаю в магазин, набираю гору продуктов. Еда из кулинарии надоела, приготовлю ему что-нибудь. Пыхтя, затаскиваю два пакета на нужный этаж, ставлю на пол и решаю воспользоваться выданными ключами — иначе выйдет меня встречать и сразу отберёт тяжести, а ему бы сейчас не перенапрягаться. Тихонько пронесу сама, чтобы не нервировать.

Аккуратно открываю дверь, но не успеваю занести внутрь сумки, потому что до меня доносятся голоса. И знакомы мне оба! Забыв про всё на свете, подбираюсь ближе по коридору.