Глава 27

— Анна Николаевна, зайдите ко мне!

Громкий голос разносится по коридору, и новенькая медсестра рядом со мной вздрагивает. Как это всё знакомо!

— Анна Николаевна, а Никита Сергеевич всегда такой… строгий? — шепчет мне.

— Он не строгий, он просто очень ответственно относится к своей работе и от других требует того же, — сдерживаю улыбку, готовую расползтись по лицу.

Быстро собираю папки со стола и иду к кабинету.

— Анна Николаевна, — меня останавливает Надя, передаёт пару бумаг, — отдайте, пожалуйста, заведующему на подпись.

— Хорошо.

— Аннушка, — шепчет мне тихонько, — у тебя улыбка из-за ушей видна. И глаза блестят, — хитро улыбается. — И у Никиты Сергеевича тоже.

Чувствую, как заливаюсь краской по те самые уши, Надежда прыскает.

— Мебель казённую только не ломайте, она на балансе значится!

— Надя! — выпаливаю чересчур громко и оглядываюсь по сторонам.

Но старшая медсестра только машет рукой и, рассмеявшись, убегает по своим делам. Выдыхаю и захожу к Никите в кабинет.

Сразу за дверью меня ловят и целуют, прижав к стене.

— Ты такая сексуальная в этой форме, — шепчет мне на ухо мужчина.

— Это же моя обычная, — оглядываю себя.

— И что? Она не может быть сексуальной? — руки уже пробираются под рубашку и творят с грудью нечто совершенно невообразимое.

Всхлипываю и постанываю от резкого прилива удовольствия. В последнее время я как кошка озабоченная, стоит Никите меня коснуться — загораюсь моментально.

После нашего разговора прошла неделя, и мы почти не расстаёмся. Ночуем по очереди то у него, то у меня. Я, наконец, познакомилась с Бингли. Рыжее чудо с хвостом-морковкой оказалось просто прелестью. Никита ворчит, что котёнку достаётся ласки больше, чем ему, хотя сам у меня регулярно тискает Дарси, который постоянно лезет к нему на колени.

— Иди сюда, — мужчина быстро запирает дверь на ключ и тащит меня к столу. — Обопрись!

— Никита, ты с ума сошёл! — меня трясёт от возбуждения, я послушно упираюсь руками в столешницу.

— Согласен, — он прижимается сзади. — По-моему, ты мне это уже говорила! Редкостное постоянство, не находишь?

Забирается пальцами под пояс, кружит там, спускаясь всё ниже и ниже. Я ахаю, когда он проскальзывает внутрь, невольно прогибаю позвоночник.

— Аннушка моя, — хрипит мне в ухо, стягивая с меня форменные брюки, и почти в ту же секунду одним ударом оказывается внутри.

С трудом сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть. Острое, резкое удовольствие усиливается с каждым движением, и не проходит и пары минут, как всё внутри сжимается в судороге оргазма. Никита глухо стонет, уткнувшись мне в плечо и догоняет меня несколькими дёргаными быстрыми толчками.

— Ты невероятная, — шепчет, прижимаясь к моей спине.

— И как прикажешь дальше работать? — жалуюсь, задыхаясь. — Меня же ноги теперь не держат.

— Сядь, посиди тут, со мной, — он протягивает салфетки, помогает мне привести себя в порядок, поправляет свою одежду, и подталкивает к дивану, усаживаясь рядом.

— Я ведь вообще-то к тебе по делу шла, — тяну задумчиво, мозги отказываются работать.

— Да? — этот озабоченный уже целует и покусывает мне шею.

— Никита, ну хватит!

— Прости, — он глубоко вдыхает, уткнувшись носом в изгиб плеча у ключицы и отстраняется. — Так что там за дело у тебя было?

Встаю, чтобы немного увеличить между нами расстояние и прочистить мозг. Заодно подхожу к двери и поворачиваю ключ. Не хватало, чтобы кто-нибудь постучался и попытался войти, а затем обнаружил нас двоих в запертом кабинете.

— Так, во-первых, документы на подпись, — на столе кавардак из-за нашего спонтанного секса. Ищу бумаги, которые мне передала Надежда.

Вздрагиваю от громкого звука. Звонит внутренний телефон, Никита поднимается, берёт трубку.

— Да? — слушает буквально несколько секунд, тут же отвечает: — Иду!

— Что случилось? — отвлекаюсь от документов, смотрю на нахмурившегося мужчину.

— По скорой поступил тяжёлый пациент, острый коронарный синдром, — он договаривает уже на ходу, ускоряется.

— Я с тобой, — торопливо выхожу из кабинета.

Хирург уже ушёл вперёд, а меня отвлекает медсестра с очередным назначением для моего пациента. Быстро отвечаю на вопросы и бегу вниз по лестнице.

В приёмном не успеваю оглядеться, как от группы врачей отделяется Никита, видит меня и, схватив за руку, вытаскивает в коридор.

— Что ты делаешь?

— Аня, спокойно, — он бледен, но говорит твёрдо. — Ты туда не пойдёшь. Иди в отделение.

— Ты свихнулся?! С какой стати?

— Аня, пожалуйста…

— Что происходит? — у меня начинает кружиться голова, в солнечном сплетении вдруг всё сжимается.

— Аннушка…

— Кто там? — шепчу, потому что мозг пронзает страшная догадка. — Кто тяжёлый пациент?

Никита вздыхает.

— Соболевский.

Застонав от ужаса, бросаюсь обратно в приёмное. Мужчина не успевает мне помешать. Расталкиваю людей, пробираясь к каталке. Успеваю увидеть бледное лицо Германа, но его почти тут же увозят.

— Аня!

Никита крепко обхватывает меня за плечи, разворачивает к себе.

— Аня, ему сейчас сделают экстренную коронарографию. Если увидим существенное сужение артерий…

— Скорее всего, инфаркт миокарда, — выговариваю с трудом, понукая мозг работать. — Что ты будешь делать?

— Это зависит от ситуации. Высока вероятность, что внутрисосудистые манипуляции будут слишком опасны, — видно, что хирург анализирует положение дел, пытаясь прийти к решению.

— Шунтирование? — сглатываю.

Возраст у Германа критический для операции на открытом сердце.

— Да, возможно. Сейчас будем наблюдать в динамике, потом надо будет собрать консилиум, — кивает Никита и смотрит на меня внимательно. — Ты как?

— Всё нормально, — отвечаю тихо. — Я справлюсь, всё нормально.

Он обнимает меня, я на секунду прижимаюсь лбом к его плечу.

— Мы справимся, хорошо? — говорит мне тихо. — Вместе.

Киваю и, зажмурившись на мгновение, отстраняюсь.

— Я сейчас поднимусь.

Провожаю взглядом мужчину и, обернувшись, вдруг ловлю на себе злобный взгляд. Возле выхода из приёмного стоит Маргарита. Видела, значит, как он меня обнимал. Ну и чёрт с ней!

Разворачиваюсь и иду к лестнице.

На коронарографии выявляется поражение ствола артерии, лабораторные данные подтверждают наличие острого инфаркта миокарда, и консилиум принимает решение выполнить экстренное шунтирование. Операцию будут проводить на бьющемся сердце, без использования искусственного кровообращения — с аппаратом процесс длится дольше, и риски слишком велики. Никита отводит меня к себе в кабинет.

— Аня, я не возьму тебя ассистентом на операцию, — говорит тихо.

Заторможенно киваю. Знаю, что не возьмёт. Нельзя. Герман стал мне уже не просто другом, а практически отцом…

— Я сделаю всё, что в моих силах, — хирург держит меня за плечи, смотрит прямо в глаза.

— Я знаю, — обхватываю его лицо руками, целую и тут же отпускаю.

Он идёт к двери, я окликаю его в последний момент.

— Никита…

— Да? — оборачивается.

— Я люблю тебя, — смотрю на него сквозь слёзы.

Закрываю глаза, позволяя солёным каплям скатиться по щекам, и в ту же секунду чувствую, как меня обнимают крепкие руки.

— Не плачь, пожалуйста, не могу смотреть, как ты плачешь, — прерывающийся шёпот, губы, снимающие слезинки со скул, с закрытых глаз. — Я тебя тоже люблю, ты слышишь? Очень люблю!

Мужчина прижимает меня к груди, покачивает, словно баюкая. Я делаю глубокий вдох и стараюсь взять себя в руки. Он не должен со мной возиться! Я справлюсь! И всё будет в порядке!

— Иди, — отодвигаюсь от него, вытираю глаза, мне даже удаётся улыбнуться.

— Только не подумай, что я жалуюсь, но давай в следующий раз ты скажешь, что любишь меня, без слёз, ладно?

Выдавливаю из себя смешок.

— Договорились, — слегка толкаю его руками в грудь. — Иди уже, а то сейчас опять разревусь.

— Не надо! — пугается Никита. — Ухожу!

Следующие два с лишним часа я не нахожу себе места. Надежда, устав смотреть на мои метания по коридору, просит меня помочь с инвентаризацией перевязочного материала. Соглашаюсь, потому что работать всё равно не могу, а механическое занятие чуть-чуть успокаивает нервы.

У меня не сразу получается осознать, что в кабинет старшей медсестры заходит уставший хирург. Понимаю это, только когда меня поднимают со стула и обнимают. Застываю и слышу:

— Операция прошла хорошо. Он в реанимации.

Никите приходится схватить меня крепче, потому что ноги подгибаются, я чуть не падаю от облегчения. Вцепляюсь в мужчину и стою, прижавшись, не в силах ни говорить, ни думать.

— Как ты? — спустя несколько минут всё-таки отлепляюсь от него, поднимаю взгляд на лицо.

— Честно говоря, вымотан до предела, — он устало трёт глаза, целует меня в лоб.

— Сколько будешь держать его на ИВЛ?

— Ближайшие сутки точно, потом по ситуации, — смотрит на меня сочувственно. — Пойдём, я отвезу тебя домой? Тебе тоже надо отдохнуть.

— А ты куда?

— И я… А, нет. У меня Беня не кормлен, — хмурится.

В ответ я только крепче к нему прижимаюсь. Не хочу сейчас расставаться. Но всё же мне стало легче. Герман сильный, раз операция прошла успешно, он справится!

— Аннушка, — слышу неуверенный голос, — переезжайте ко мне?

Поднимаю голову, смотрю на Никиту внимательно.

— Ты хочешь, чтобы мы с Дарси…

— Да, — он кивает. — Понимаю, квартира небольшая, я собирался решить этот вопрос позже, но… не хочу ждать. Хочу просыпаться рядом с тобой каждое утро, — склоняется и начинает меня целовать, не давая думать.

— Я… не знаю… — произношу через паузы, задыхаясь.

— Соглашайся, — он прижимается сильнее, руки спускаются ниже, сжимают, поглаживают. — Я буду готовить тебе завтраки, — улыбается. — Ну пожалуйста, соглашайся!

— Хорошо, — выдыхаю и вижу, как вспыхивают его глаза.

— Вот ты и попалась, — он с торжеством тянется к моим губам.

— Кхе-кхе, — раздаётся у двери, и я дёргаюсь, но меня никуда не отпускают.

— Не пора ли вам обоим? — на входе, подбоченившись, стоит Надежда. — А то устроили разврат, и где — в моём кабинете! Ладно вы, Никита Сергеевич, с вами всё ясно, но от вас, Анна Николаевна, я не ожидала!

— Чего это «со мной всё ясно»? — возмущается главный хирург, продолжая меня обнимать, а я прячу заалевшее лицо у него на груди, скашиваю глаза на Надю и вижу, что она широко улыбается.

— Ладно-ладно, — старшая медсестра машет рукой. — И правда, езжайте уже. Ночь на дворе.

Мы дружно решаем последовать совету. Никита берёт с меня клятвенное обещание, что я сегодня же начну собирать вещи. И я действительно начинаю.

С утра сообщают, что Соболевский в стабильном состоянии, ухудшения за ночь не было. Меня постепенно отпускает напряжение. А потом я чуть было не подскакиваю с места прямо на общей конференции, внезапно сообразив, что посреди катавасии последних недель совсем забыла, когда у меня подошли сроки противозачаточного укола.

Судорожно пытаюсь подсчитать, но ничего не выходит. Надо бы поднять свои записи, где-то я отмечала нужные даты… Вроде недели две назад нужно было сходить к врачу? Многовато. С одной стороны, я могла и не забеременеть, после такого типа уколов это не так просто. С другой — а чёрт его знает!

В конце концов решаю, что надо не валять дурака, а просто дойти до гинекологии. К счастью, удаётся сделать это сегодня же, ближе к концу рабочего дня.

— Ань, ну ты даёшь! — пожилая врач-гинеколог, к которой я хожу всю свою сознательную жизнь, смотрит на меня с весёлым скепсисом. — Ладно, я понимаю, молоденькие финтифлюшки, у которых ветер в голове! Сколько я таких навидалась, которые спустя пять дней после незащищённого полового акта прибегают за экстренной контрацепцией. Но ты-то!

— Татьяна Алексеевна, да мне экстренная контрацепция и не нужна, — немного нервно улыбаюсь. — Понять бы, регулярную делать или у меня там… э-э… ну, в общем, нельзя уже.

— Менструации были после последней инъекции? — гинеколог начинает заполнять стандартную форму осмотра.

— Были, но очень скудные, — пожимаю плечами. — Я не переживала, ведь при таком способе контрацепции, как у меня, их может и вообще не быть.

— Ну давай посмотрим, что за «э-э-э» у тебя там, — Татьяна Алексеевна переходит в угол кабинета, где расположен аппарат УЗИ, протягивает мне одноразовую пелёнку.

Раздеваюсь по пояс и ложусь на кушетку, прикрывшись сверху. Привычные манипуляции и указания врача, когда ты сама в роли пациента — это совершенно другие ощущения. А меня ещё и потряхивает от того, что сейчас покажет экран.

— Татьяна Алексеевна, не молчите! — спустя пару минут не выдерживаю, глядя на сосредоточенное лицо гинеколога. — Что у меня?

— У тебя, Анечка, вот, — ко мне поворачивают экран аппарата, щёлкают переключателем, и кабинет заполняют глухие ритмичные звуки.

Замираю, вслушиваясь.

— В полости матки визуализируется плодное яйцо, — начинает говорить врач, называет размеры…

— Татьяна Алексеевна, стойте! Почему уже сердцебиение?! — мозг напрочь отказывается работать.

— Потому, милая моя, что у тебя, судя по всем показателям, семь-восемь недель беременности.

— Как… семь-восемь?!

— Каком кверху, — фыркает врач, — вспоминай давай, сколько уже сексом незащищённым занимаешься? Может, болела какое-то время назад? На работе стрессы были? Хотя чего я спрашиваю, у нас и так не работа, а один сплошной стресс. В общем, раньше времени действие гормонов прекратилось. Случается. Редко, но случается, — аккуратно извлекает из меня датчик, ворчит: — Можно было уже и трансабдоминальное УЗИ делать, тоже бы всё увидели.

— Поверить не могу, — бормочу себе под нос.

Это значит, я залетела в ту самую, нашу первую ночь! Почти в буквальном смысле с первого раза! Просто их много было, тех «первых разов»…

— Ань, у тебя же курс по акушерству и гинекологии был в университете, — укоризненно говорит мне Татьяна Алексеевна, — должна помнить, что при прикреплении плодного яйца могут быть кровянистые выделения. А бывает и то, что в народе называют «омывание плода». Ну вот, что-то из этого ты благополучно приняла за скудные месячные. Так, ну что, становимся на учёт? Худая ты какая-то, тебе бы пораньше все анализы сдать.

Перевожу на врача ошалелый взгляд.

— Что, вот так прямо сразу? — дурацкий вопрос, знаю, но в голове это всё не укладывается.

— А ты что, не планировала? — гинеколог берёт в руки мою карту.

— Я… не то чтобы не планировала, но…

Растерянно замолкаю.

— Ладно, вижу, ошарашила я тебя, — Татьяна Алексеевна смотрит на меня внимательно. — Иди перевари. Только с решением не затягивай, срок приличный уже.

Возвращаюсь в хирургическое отделение. Двигаюсь как будто на автомате, даже мыслей никаких нет. Только когда меня дважды окликают у двери ординаторской, с трудом прихожу в себя и понимаю, что уже несколько минут стою и пялюсь в стенку.

— Анна Николаевна, — в третий раз зовёт меня одна из медсестёр, — вас искал Никита Сергеевич.

— Да, хорошо, — отвечаю медленно. — А зачем?

— Я не знаю, — девушка растерянно пожимает плечами. — Он не сказал.

— Ну да, конечно, не сказал, — повторяю заторможенно. — Что не сказал?

— Зачем вас вызывал, — осторожно отвечает медсестра.

— А он меня вызывал?

— Анна Николаевна, у вас всё в порядке?

— Да, конечно, Люба, спасибо, — киваю.

— Я Люда, — поправляют меня.

— Простите, Люда… То есть Люба…

— Я лучше пойду, — девушка глядит на меня круглыми глазами и поспешно ретируется.

А я, кое-как собрав мысли в кучу, направляюсь к кабинету заведующего. В конце концов, это его ребёнок…

О, господи! Торможу посреди коридора, не в силах сделать ни шагу больше. Это ведь ЕГО ребёнок! У нас только-только всё наладилось! Он, конечно, любит детей… своего сына ведь любит, даже при том, что это не его сын! Но что если…

Вот вроде головой я понимаю, что мне просто гормоны в мозг ударили. И всё должно быть нормально. Но ничего не могу с собой поделать.

— Анна Николаевна, вы ко мне шли?

Понимаю глаза на Никиту. Мы стоим возле двери. Значит, всё-таки дошла до кабинета.

— Да, — говорю тихо, а потом, справившись с голосом, повторяю чуть громче: — Да, к вам.

— Отлично! У меня для вас хорошие новости, — он улыбается.

«У меня для тебя тоже есть новость», — проносится в мыслях.