Глава 27

Если что-то и было в моих цветных абсентовых снах важное, то я это всё равно не запомнила. И с Катькой свидеться не удалось, так как выпила я для таких свиданий явно маловато.

А проснулась резко, словно меня кто-то толкнул.

Ещё даже не рассвело. Но серое небо в распахнутом настежь окне уже достаточно посветлело, чтобы понять: утро. Раннее-раннее утро. Гавкают собаки. Кричат проснувшиеся петухи. Тянет дымком от растопленных кухонных печей. Но что-то в идиллии этого начинающегося дня не так. Кроме того, что я проснулась одна. Что-то неправильное, беспокойное.

Что-то, что заставляет меня подскочить и высунуться в окно чуть ли не по пояс.

Суета. Всадники. Он уезжает? Господи, он уезжает!

Как обезумевшая бегаю я по комнате в поисках одежды. «Нет, в этом крошечном халатике не могу! В комбинашке тоже нельзя», — откидываю бесполезные вещи. Пока в ванной наконец натыкаюсь на уже знакомую рубаху в пол и длинный халат. Такой тяжёлый, словно его сшили из ковра. Но, втиснувшись в рукава, и посчитав, что этого вполне достаточно для соблюдения приличий, я выскакиваю из комнаты босиком, на ходу завязывая узлами на груди чёртовы неудобные верёвки.

— Миледи! — устремляется за мной в погоню Фелисия.

— Как выйти из этого проклятого замка? — трясу я какую-то запертую дверь.

— Сюда, — показывает она.

— Он уезжает да? — перепрыгиваю я через ступеньку, спускаясь по лестнице.

— В Аденантос, столицу Империи, — пыхтит Фелисия следом.

Чёрт, как я могла забыть, что он должен уехать. Что он получил приглашение от Императора. Что у него дела.

И на большое мраморное крыльцо выскакиваю в последнюю секунду.

Небольшой кортеж, всадников из десяти, уже развернулся в сторону ворот. Но ехавший во главе Его Гордое Величество словно что-то почувствовал, или просто оглянулся, чтобы мысленно попрощаться. Не суть. Главное, он меня заметил.

Заметил, увидел, замер. Приказал всем ехать.

«Только бы не навернуться!» — рванула я вниз по широким ступеням, когда он пришпорил коня мне навстречу.

У подножия крыльца мы оказались одновременно.

— Георг!

Твою мать! Проклятый гравий впился в босые ступни, поэтому у меня получилось подбежать не так красиво, как Его Величество спрыгнул с коня.

Но то, как отчаянно, порывисто прижал он меня к себе, компенсировало сполна эти неудобства.

Наверно, надо что-то сказать, какие-то напутственные слова, пожелания в дорогу, а не тупо пялиться в его безобразно зелёные глаза, пронзительно всматривающиеся в моё лицо так, словно пытаются его запомнить.

Наверно, нужно не так страстно впиваться в его губы, что даже голуби на ставнях смущённо заотворачивались. И уже всем, а не только паре десятков провожающих стало ясно, что мы немножко без ума друг от друга.

И совсем не так нужно провожать чужого мужа, проведшего всю ночь в моей постели и прижиматься к нему так, что не только у моего короля, у его коня в зобу дыханье спёрло.

Но вот как уж вышло. В общем, я сделала что смогла: обняла, поцеловала, даже прослезилась. Не умею я прощаться. Не могу.

— Делай, что должен и возвращайся скорей, — сжимаю его руку.

— Обязательно, — гладит он мою щёку, заправляет за ухо волосы, а потом резко разворачивает и запрыгивает в седло.

— Я буду ждать, — неловко поднимаю я ладошку. Пока!

— Не уходи без меня, — не сводит он глаз, пока его конь перебирает ногами на месте. И только когда я киваю, его вороной встаёт на дыбы и срывается с места. Оставляя за собой лишь пыль и тоску цвета глаз Моего Величества.

Я не плачу! «Я же не плачу? С чего бы?» — ещё тру я глаза, когда слышу рядом вежливое покашливание.

— Генерал?

— Ваша Милость, — склоняет Барт Актеон голову в поклоне. — Я в полном вашем распоряжении до того, как Его Величество вернётся.

— Почему он не взял вас с собой?

— Он справится и без меня.

— Почему он не взял с собой меня?

— Потому что вы нужны ему здесь.

— Значит, оставил мне на растерзание самое дорогое? — усмехаюсь я. — А сам сбежал?

— Да, я знаю, что легко мне не будет. Но кто же, если не я? — приглашает он меня рукой обратно в замок.

— Тогда пойдёмте завтракать, Барт. Нас ждут великие дела! — хватаюсь я за его руку, потому что этот дурацкий гравий... — Барт, в вашем королевстве выпускают асфальт? — морщусь я и хромаю, преодолевая эти несчастные несколько шагов до крыльца.

— Не знаю что это, миледи, но, — всматривается он в моё решительное лицо, — мне кажется, асфальта нам не избежать.

— Вы мне, конечно, льстите, генерал, но если бы я только знала, как делать асфальт, — улыбаюсь я.

На что он тоже улыбается и, доведя меня до ступеней, отпускает.

— Фелисия! Будьте добры нам завтрак в саду, — командую я.

— Миледи, будет дождь, — склоняется она в поклоне. — Может быть, в оранжерее?

— В оранжерее, так в оранжерее.

И пока слуги бегают, накрывая на стол, привалившись к подушке плетёного диванчика я выпытываю у генерала то, о чём просто не могу не думать.

— А сколько пути до границы Империи?

— Верхом — день, если не останавливаться.

— И сколько он там пробудет?

— Будет зависеть от того как быстро примет его Филипп, и как быстро отпустит.

— Он ещё может и не отпустить?!

— Всё будет зависеть от того устроит ли императора ответ Его Величества.

— А он его устроит?

Барт многозначительно пожимает плечами. «Конечно, нет» — догадываюсь я.

— И чем ему это грозит?

— Император не сторонник насильственных мер, но очень не любит, когда ему отказывают. Он умеет быть очень убедительным.

— И когда стоит волноваться? Через неделю? Месяц? Два? — постукиваю я пальцами по столу, на который ставят шкворчащие на сковороде свежеподжаренные колбаски, выпечку, снова шампанское. Но сегодня пить настроения нет от слова совсем. И подшучивать над генералом — тоже. Как-то пусто без Него. Тоскливо. Пасмурно. Одиноко.

— Возможно, причин для беспокойства и не будет, но две недели, думаю, достаточный срок, — тем временем мастерски уклоняется Барт от ответов, отделываясь общими словами. — Но я буду держать вас в курсе последних новостей.

— Окажите любезность, — пробую я ячменный напиток по вкусу напоминающий кофе. И, пожалуй, это всё, что пробую.

«Забраться бы с головой под одеяло на эти две недели. Уснуть и проснуться, когда Его Внезапность уже вернётся. Прикоснётся холодными губами к моей тёплой со сна щеке, обнимет, уткнётся в шею», — вздыхаю я, когда после завтрака генерал Актеон лично провожает меня до комнаты.

Но даже поваляться в кровати мне не судьба. Постель заправили. Уже внесли огромное зеркало, прилепив его кое-как в углу заваленной подарками комнаты. И зевающая Маргарита собственноручно передала служанкам платье, которое выбрала мне на сегодняшний день.

Но пока я чищу зубы, прилетает новость, которая разом избавляет нас от сонливости.

— К вам Его Сиятельство Дамиан Фогетт, — сообщает испуганная Фелисия.

— Чего?! — давлюсь я зубной пастой.

«Можно сказать, ещё пыль после отъезда мужа не осела, — откашливаюсь и отплёвываюсь от возмущения, — а любовничек уже тут как тут. Вот наглец!»

— Скажите пусть подождёт в саду, — выхожу я, вытирая рот полотенцем.

— Но там же дож… — осекается на полуслове Фелисия под моим взглядом. Испуганно замирает, но скомканное полотенце летит не в неё. На кровать. — Как прикажете, Ваша Милость, — и поспешно линяет.

— Что ты знаешь про Фогетта? — втискиваюсь я в узкое платье.

— Я? — испуганно вздрагивает Марго, оторвав взгляд от баночки в руках. Слишком испуганно. Подозрительно испуганно. — Ничего.

— Значит, этот первый парень на деревне, двоюродный брат короля, молодой, холостой, красивый, богатый ничем тебе не запомнился? — морщусь я, терпя пытку с затягиванием корсета.

— Это тебе всегда нравились блондины, — третий раз бесцельно открывает и закрывает она крышку.

— Марго, я слышала сегодня на кухне рыбный день. Доставили несколько ящиков свежей форели. Им та-а-ак нужна помощь.

— Не-е-ет, — поднимает она полный муки взгляд. — Ты не можешь отправить меня чистить рыбу.

— Это почему же? Ещё как могу, — плюхаюсь я на стул, забираю у неё чёртову банку и отправляю вслед за полотенцем.

— Вы были помолвлены, — кривится она, как от зубной боли. Словно я щипцами вытаскиваю из неё не слова, а здоровый зуб.

— Кто-то запретил тебе об этом говорить? — вдруг доходит до меня чего же она мнётся. — Кто-то небритый, властный и с короной на голове?

— Да, — покаянно склоняет она голову. — Прости, я не могу. Раз ты ничего не помнишь, он хотел защитить тебя от этого.

— Защитить? — выгоняю прочь остальных служанок. Поправить бы ему эту чёртову корону лопатой за такую заботу. — Защитить?! — перехожу я на гневный шёпот. — Да этот Фогетт вчера во всеуслышание заявил, что я шлюха. Не при тебе будет сказано. И что я досталась королю, как бы это сказать-то? Не девочкой.

— О, нет! — зажимает она рукой рот, тараща на меня глаза. — Так вы с ним…? Так он…?

— Марго! — рыкаю я. — Нет!

Вот «нет» и всё. И хоть усритесь! Что они тут мне предъявят? Какие доказательства? Усы, лапы и хвост? Записи переговоров? Камеры видеонаблюдения, е? Нема! Вот и отвалите. Если только свидетели. Но тут слово Фогетта против слова короля.

— И знаешь почему? — злюсь я, что как раз словам Фогетта Марго так быстро поверила. — Потому что между нами «недевочками», а я два дня ходила на раскорячку после первой брачной ночи. С королём.

— Прости. Прости меня, пожалуйста, — поспешно хватает она расчёску и начинает разбирать на пряди мои волосы. Чешет долго, задумчиво. А потом обречённо набрав в грудь воздуха, всё же решается сказать. — Со мной в первый день он тоже был груб. Да и потом, — тяжёлый вздох. — Тебе, наверно, не стоит этого рассказывать, но у меня выбора не было.

— Можно подумать у меня был! — качаю я головой. Всё же мои неутешительные догадки оправдались. Имел он её, бедную, как хотел, чёртов Георг Пятый. А потом как в эротическом романе: он её трахает, а она его любит. Или не любит? Сейчас, видя её сочувствие, я уже в этом не уверена.

Уверена я в другом. Что Гошка из-за этой своей грубости и не понял, что не первопроходец он. Да и хрен у него, видать, поздоровее мармеладного. У Катьки и было-то… один раз. Всё осталось скромненько, узенько, по-девчачьи, а тут он со своим тараном. Вот оно снова и травмировалось. В общем, сам себе оказался режиссёр. И кто знает, хорошо это или плохо. Был бы нежнее и висеть мне сейчас где-нибудь на позорном столбе, мух кормить. А раз вышло так, ничего не знаю: один раз по-нашему не считается!

— Объясни мне другое, Марго. Зачем это надо Фогетту?

— Если ты не была невинна, Фогетт в этом уверен, а король скрыл, то Дамиан может обратиться к Святой Церкви и, если он это докажет, то ваш брак посчитают незаконным. Ибо королевская кровь должна быть чиста.

— Чего королевская кровь?

Это она о чём? О телегонии? Когда ребёнок может наследовать признаки предыдущих партнёров, с которыми спаривалась самочка. Они здесь всё этим мракобесием прикрываются? Или это мне надо заканчивать общаться с собаководами и слушать священников, призывающих к целомудрию, а то лезет в башку всякая ересь.

— Тебя могут отправить в публичный дом, если Фогетт откажется на тебе жениться, — ни грамма злорадства в голосе Марго, только тревога.

— И короля уже спрашивать никто не будет?

— Наверно, он может оставить тебя себе, — виновато пожимает она плечами, — как меня. Но лишь до того времени, пока снова не женится. И законным наследником твоего сына никогда не посчитают.

Ага, щаз! Размечтались! И… вот сука!

Последнее — это всё, что я могу сказать про Фогетта. И нет смысла даже спрашивать Марго зачем ему это надо. Я сама выясню это у Мармеладика. И боюсь к его длинным волосам и девчачьей внешности после встречи со мной добавиться ещё и тоненький голосок. Которым он по гроб жизни будет кукарекать, навсегда оставшись без наследников.

— Так выходит любой может заявить королю, что имел его жену и всё? Брак аннулируют?

— Конечно, нет, — смотрит она меня с таким состраданием, словно не сомневается, что было у нас всё с Мармеладиком. — Нужны свидетели, доказательства. Простынь. Первая кровь.

Они что тут и тест ДНК будут проводить? Да мало кто и чем может испачкать простынь. И вообще какой-то непривычный термин для потери девственности. И я его уже слышала. Но по причине непросвещённости подумала, что это про первую менструацию.

— Первая кровь? Ты уверена, что это про потерю девственности?

— Да. Для этого при консуммации брака и приглашают свидетелей.

— И раз всё у короля законно, Фогетту за поклёп, я надеюсь, отрежут язык? — кривлюсь я, когда шпилька втыкается в сантиметре от моего продолговатого мозга. Вот до чего уже довели женщину! Становлюсь злой, кровожадной, бессердечной. Коварной.

— Боюсь, что нет, — вздыхает она и отвечает на полном серьёзе. — Ведь он особа королевской крови. И на хорошему счету у Святой Церкви. За него вступится вся знать. И если он предоставит доказательства…

— А если нет? Если их просто нет и не может быть?

Блин, хоть её обратить в свою веру что ли. Но Марго вдруг становится не до моих проповедей.

— Я не знаю, — отвечает она рассеянно, снова промазав последней шпилькой, потому что смотрит не на мою причёску. На пол. Словно увидела тикающую бомбу.

Там, среди других подарков притаилась маленькая коробочка, оформленная в сине-голубых тонах, от которой она не может отвести глаз.

И пока я сама перекалываю волосы, припудриваюсь, наношу на губы немного блеска, нахожу свой вид достаточно роковым, чтобы уделать этого Фогетта как бог черепаху и… жду её объяснений, Марго молча, словно ноги отказываются её держать, опускается прямо на пол и невидящими глазами смотрит на подписанную карточку.

И то как она выглядит, не просто меня настораживает, заставляет забыть даже про Фогетта, встать, подойти. А затем и сесть рядом с ней, похожей на тонущий корабль, идущий ко дну под гнётом своих тяжких, просто неподъёмных дум.

Искоса посматривая на неё, пытаюсь разобраться сама, чем же её так пришибло. Достаю из коробочки пару лебедей, украшенных сверкающими камнями. Так себе. Безделушка с китайского рынка. Если бы, конечно, не подозрительная тяжесть и благородный золотой блеск. Забираю из слабеющих рук Маргариты карточку.

«Его Светлейшество Тиз де Амвон с супругой».

А вот и причина. Мда… Я бы тоже расстроилась.

— Твой бывший муж?

Вместо ответа она закрывает лицо руками.

— Марго, не стоит, — бросив подарок, обнимаю я её вздрагивающие плечи. — Не стоит он твоих слёз. Не плачь, девочка моя! Будь сильной.

— Не могу, — качает она головой. — Это так больно.

— Я знаю, знаю, — тяжело вздыхаю я, потому что знаю. Точно знаю каково это, когда тебя бросают. Но во мне на эту вопиющую несправедливость вскипает такая злость, что хочется убить их обоих, и Фогетта, и этого Тиза. Потом оживить и ещё раз убить с особой жестокостью. Устроить им обоим Варфоломеевскую ночь. Или день. И все пятьдесят оттенков сумерек. — Если тебя это утешит, то знай, я что-нибудь обязательно придумаю. Не поздоровится ни этому Фогетту, ни твоему сучонку мужу. И этой Святой Церкви заодно. Вот не хотела вмешиваться, но доберусь я до них. Ох, доберусь!

— Ты не сможешь, — всхлипывает Марго и качает головой. — У Тиза с Дамианом столько денег, что местный епископ ножки им целует, чтобы только угодить.

— Так и мы не пальцем деланные. Я всё же жена короля Георга, мать его, Пятого, моя девочка, а не Васи Пупкина. И сама я, конечно, не справлюсь, но если постараться… если ты мне поможешь.

— Но что я могу? Что? — шмыгает она носом на моём плече. — Я теперь никто. Падшая девка.

— Ты не падшая девка. Ты — человек. Женщина, которую обманули, оболгали и обвинили во всех грехах ради своих корыстных целей. Женщина, которой сломали жизнь просто потому, что она доверилась не тому. А быть обманутой — не стыдно.

И после того беззакония, что они творят, чтобы я ещё призналась кому-то в чём-то? Или позволила, похоже, единственному нормальному здесь мужику страдать ни за что? Да для меня это теперь святое дело — отомстить продажной церкви их же оружием.

— Знаешь что, Марго, — поднимаю я «лебедей» и со всей силы швыряю в открытое окно, — пусть подавятся своими изумрудами. Нам они на хрен не нужны. Но тебе, правда, не стоит уже из-за всего этого страдать. Пора смотреть в будущее, а не оглядываться назад. Потому что оно у тебя есть, будущее. Потому что, несмотря ни на что, ты женщина, которую любят.

— Ты про Барта? — прерывисто вздыхает она.

— Про него. Не будь ты дурой, Марго. Дай ему шанс. Дай себе шанс. И это лучшее, чем ты сможешь отомстить — стать счастливой. А он пусть трахает свою ювелиршу. Надеюсь, она страшная? Толстая? В бородавках?

— Она поправилась после родов. И до того красавицей никогда не была, — вытирает она нос рукой и слабенько, но всё же улыбается.

— Ну, значит, ему уже не сладко. Так что, долгих лет им!

— Спасибо тебе!

— Не за что, — поднимаюсь я с колен на стук в дверь.

— За поддержку. За понимание. За сочувствие. За желание помочь. За… — она машет рукой и замолкает, потому что я уже подошла к двери.

— Ваша Милость, — склоняет голову Зенон. Склониться ниже ему не позволяет стоящий на руке поднос. — Я принёс завтрак, если вы проголодались.

— Ну, неси… на стол, — удивляюсь я, с чего это королевский гвардеец неожиданно заделался служанкой.

— Если что-то ещё нужно, — поставив поднос, возвращается он и оборачивается у двери.

— Проводишь меня в сад? — спохватываюсь я, что меня же там Фогетт-Могетт дожидается.

— Да, конечно, — выходит Зенон первым.

А я хватаю со стола веер и выскакиваю вслед за ним.

— А Ленар? Ты передал мою просьбу Ленару? — догоняю его посреди пустого коридора и останавливаю, хватая за руку.

— Ленар уехал с королём, Ваша Милость. Как и Юстин, и Салазар, — поворачивается он, и я понимаю, что на нём даже не доспехи — простая одежда. — Простите, Ваша Милость, мне запрещено с вами говорить.

Он делает движение, чтобы идти, но я не позволяю.

— Нет, стой. А ты? Почему ты…? — я всё же убираю руку, а то он смотрит на неё как на пыточные тиски.

— Я теперь работаю на кухне и выполняю поручения леди Фелисии, — склоняет он голову. И я охотно верю, что он скорее положит её на плаху, чем ослушается. Что я только наврежу ему ещё больше своими вопросами, но не могу удержаться:

— Но за что он с тобой так?

— Простите, миледи, — упрямо качает он головой.

И я, кажется, знаю ответ: из-за меня.

— Прости, Зенон, — делаю я шаг назад. — Спасибо, я сама найду дорогу.

И смотрю ему вслед, пока он не скрывается за поворотом.

Чёрт! А я тут пять минут назад Святую Церковь нагнуть задумала. А Мой Диктатор уже образцово-показательно нагнул меня. Так ненавязчиво дал понять кто я, где моё место и что команды «сидеть» и «к ноге» пока никто не отменял.

Вот всё же гад ты, Гошик! Разжаловал, наказал парня ни за что. Работать ещё с тобой и работать, тиран нищастный.

И я не просто чувствую себя виноватой. Я виновата. Только, блин, я же для него стараюсь, для дурака.

Тяжело вздыхаю. Машу рукой. Пожимаю плечами. А что ещё мне остаётся?

«Ладно, прорвёмся. Вот освоюсь, и будете вы у меня вот где все», — сгибаю я в характерном жесте руку. А потом, расправив плечи, иду в сад.