Глава 34

«Я невыносимо скучаю»

Вот и всё, что поведал свёрнутый квадратом лист.

Вот и всё, чего оказывается мне не хватало, чтобы почувствовать себя лучше. Три слова. Без обращения. Без подписи. Три выведенных аккуратным почерком слова.

— Он скучает, Карл, — выхватываю я шпагу у едва успевшего приземлиться фея. И наставляю на него. — Сдавайтесь, сударь! Ты хоть представляешь, что это значит?

— Ага, — кривится он, не поддерживая мой неожиданный оптимизм. Злой, недовольный. И это при том, что я ему ни слова не сказала.

— Форте, — направляю я сноп зелёных искр на записку. И она становится похожа на плакат. На стену что ли повесить? Но под укоризненным взглядом фея передумываю. — Пиано!

Уменьшаю записку и тут же тыкаю в часы:

— Форте! Слушай, — с интересом разглядываю я огромный циферблат. Ну чем не кремлёвские куранты? — А может нам на фасад замка их повесить? Передаём сигналы точного времени. В Петропавловке-Камчатском полночь, — царственно возвращаю я часам первоначальный вид.

— Дарья Андреевна, — злится фей, пытаясь забрать фей у меня свою шпажку. — Скажите лучше, про разговор с Императором в письме ничего не было?

— Слушай, какой ты зануда, а, — добровольно возвращаю ему «зубочистку». — Наколдуй-ка мне лучше кофту, деда Карло.

— Сходите и возьмите сами свою кофту, — ворчит он, как настоящий старик. Ворчит уже который день, недовольный тем, что я всё откладываю разговор с Катькой.

Только не могу же я пояснить подростку, какого рода у нас тут проблемы из-за его подружки с Дамианом. Что под видом простуды Феодора посадила сына под домашний арест, а сама с ног сбилась, выуживая подробности, которыми он мог поделиться не только со святошей.

И пока всё кажется спокойно, но только потому, что Георга нет. Где-то в глубине души, я даже надеюсь, что это хорошо. Что пока король вернётся, всё само собой уладится, утрясётся, забудется. По крайней мере с Фогеттом. Но лишь в глубине, на поверхности моей душонки, терзаемой разной степени отвратности демонами, плавает то, что обычно и бывает на поверхности — убеждение, что всё это дерьмо. Дерьмо, которое ещё ой как аукнется.

И оттого, что подложила мне эту кучу Катька, ни видеть её, ни говорить с ней я пока не могу. Особенно после того, как чёртова ведьма напомнила, что не меня любит Гошан. Что я его обманываю Катькиным телом, а он и рад обманываться, принимая эту иллюзию за действительность.

В общем, ревную я. Зная, что любит она своего Дамиана. И хочется верить, что стерпится ей, слюбится когда-нибудь с мужем. Не она первая, не она последняя. Найдёт себе утешение в детях. И Гошик смирится с её нелюбовью, пообвыкнется. Но мне как-то обидно: а стоит ли моя жизнь этого? Вот такого кривого счастья?

И не только моя.

— Хочешь, чтобы я её навестила? — вспоминаю я про фея. — Хорошо. Только чур ты будешь напиваться со мной.

— Я ещё маленький, — набычивается Карл.

— Правда? Как в государственные дела лезть, так большой. Курить как паровоз — большой. А чуть что сделать — маленький?

— Да. Потому что вам всё равно. Вы пообжимаетесь тут со своим королём и свалите. А он отдаст фей Империи и всё. И знаете, чем это закончится? Филипп посадит нас в клетки, как зверушек, а Живой лес вырубит. Не нужны мы ему, как вы не понимаете. Ему нужен лес.

— Лес? Он папа Карло что ли? Порубит его на чурбачки и будет стругать своего Буратину?

— Знаете почему феи остались только здесь? — всё же швыряет он мне в лицо кофту.

— Потому что это ваша историческая родина, — разглядываю я толстую вязку в катышках. Нет, в этом поверх пижамы в красные дни календаря только сериалы смотреть. — Не эта.

— Нет. Потому что остальные леса вырубили. Живой лес единственный остался нетронутым. А из-за постоянного лета, деревья почти не растут. Да и старые не обновляются, только дряхлеют, гниют и пропадают.

— То есть ваша магия Филиппу не нужна? — защищаюсь я руками от очередной прилетевшей в меня тряпки. Вот! Приличный тоненький кардиган, как надо. Правда цвета ядовито-голубого. Я себе очень польстила, когда его купила «к глазам», но здесь по замку лазить сойдёт.

— Магия вне закона, и Император не пойдёт против церкви и архиепископа. А значит, в Империи мы обречены. Ему нужен лес. Чтобы больше ни у кого не покупать древесину.

— Чтобы снизить пошлину на неё до минимума, сбить цену, а то и просто присвоить себе, вырубить и вывезти? — замираю я, засунув только одну руку в рукав. То есть по сути обескровить Абсинтию, раз леса не восстанавливаются. — А король об этом знает?

— Конечно, — и снова этот скепсис на его лице.

— Хочешь мою кофту? А то ты какой-то замороженный, Карл. Тебе пойдёт. Смотри, она почти зелёненькая. Или ты после немытого винограда опять животом мучаешься?

— Дарья Андреевна! — гневно перебивает он.

И мой запас оптимизма на этом тоже иссякает.

— Да, да, я поняла, — зло натягиваю я второй рукав. — Я не заслуживаю того, чтобы мне что-то объясняли, рассказывали, чем-то делились. Я здесь так, временно, трахать Его Величество, пока Катька не вернётся. Ой, прости! — делано прикрываюсь я рот рукой. — Кажется, это слово не для детских ушей. А особенно для тех мальчиков, у которых такая крошечная пиписька.

— Вы злая.

— Нет, я справедливая, Карл. Знаешь, это твоя Катька, а не я творила тут что попало. Это ты притащил меня сюда, я не напрашивалась. Жила себе тихонечко, как могла, никого не трогала. И я тут из сил выбиваюсь, чтобы вам всем помочь, сделать как лучше. Красиво. Правильно. Но меня словно никто не воспринимает всерьёз. Я так, не человек, ошибка природы. Расходный материал.

— И что же вы сделали? Приказали прочистить старые камины? Да кому они нужны!

— А по-твоему я что должна была сделать? Пойти поджечь церковь? Да кому вы все будете нужны, если короля не станет? Феи, травники, весь этот сброд, за который он жопу рвёт, но который только сидит и ждёт, когда король всё за всех порешает.

— Мы не сидим! — выкрикивает Карл, вклиниваясь в мою пламенную речь.

— Правда? И что же вы сделали? Твои сородичи наводят тень на плетень, что ничего не помнят, ничего не знают. Какой такой запрет-маврет? Какие крокусы? Какие заклинания?

— Они не хотят говорить вам.

— Конечно. Я кто? Я — никто! Зонтик. Или это у вас фей девиз такой: моя хата с краю, ничего не знаю? Ты не знал, что творишь. Катька металась: с белыми она или с красными. Но всё же она крокусы нашла, а мне рассказали какую-то сказочку про ослиную мочу, козьи какашки и цветочки, которые тут оказывается несколько столетий уже никто не видел.

— Это не сказки, — только что не топает он ногой, приземляясь на подоконник. Эта пентаграмма — основа любого заклинания. Первая кровь — это прощание. Лепестки шафрана — прощение. Пот коня — очищение. Сброшенная шкура змеи — обновление, а сперма петуха — новая жизнь. Но ингредиентов должно быть семь. И Катарина не успела использовать то, что дала ей ведьма, чтобы изменить внешность. Её схватили. Ударили. А я взял её кровь, когда она её сплюнула. И кое-что ваше, чтобы совершить заклинание, доступное мне. Только тогда я не знал, что это принадлежит вам.

— И что же это было? — смотрю я на него пристально.

Ну кто бы сомневался, что не обошлось там без ведьмы-то.

— Уже не важно, — ковыряет он носком ботинка подоконник.

— Ну вот и вся ваша помощь. Что ты, что твой отец, что дон Орсино. Пускаете слезу по невинно погибшей рыжей девочке. Рассказываете мне эти сказки про Наль. Можно подумать, никто из вас не знает, что ведьма — это и есть Наль.

— Вы говорили с ней, да? — смотрит он виновато.

— О, да! Очень занятная вышла беседа. Из той же оперы, что и с твоими родичами. «Ничего не знаю. Ничем не могу помочь. Но если кто сдохнет не ко времени, так и быть — подсоблю», — вот такого плана вышел разговор. А знаешь, что сказала Аката?

— Старая Аката или молодая?

— Старая, старая. Бабка Катькиной подружки, что торгует снадобьями по баснословным ценам и делает дурацкие предсказания.

— И что же она вам сказала?

— Посмотрела, как на пустое место и изрекла, — вскидываю я голову, вспоминая жест высокомерной старухи. Даже в ведьме было меньше спеси. — Наплачешься.

— И что это значит? — моргает фей.

— Понятия не имею. Я такие предсказания и сама делать могу. Пачками. Напляшешься. Накашляешься. Начихаешься, — размахиваю я руками направо-налево. — Думаешь, от разговора с твоей Катькой будет больше толку? Сомневаюсь, — отвечаю за него сама. Задохнувшись от нахлынувших чувств, отворачиваюсь и, стянув на груди кофту, бесцельно таращусь в распахнутое окно.

«Унылая пора, очей очарованье» — тут же приходят на ум бессмертные строки. И навевает их побуревшие, словно постаревшие, уставшие, осунувшиеся от дождя холмы.

И сердце моё рвётся подальше отсюда. Нет, не домой.

К тому, который сейчас где-то там, так далеко от меня, за этими холмами.

С которым нам вместе осталось так мало.

Который скучает так же невыносимо по мне, как и я по нему.

— Дарья Андреевна, — теребит меня за руку Карл.

— Что тебе? — даже не смотрю я на него.

— Эта вещь, что принадлежала вам. Это была бирка. Кусочек клеёнки с продетым в неё бинтиком. Там было написано: «Смирнова. Мальчик». Дата, время, рост, вес.

Я открываю рот, чтобы сказать, какие же они сволочи. Что нет у них ничего святого, но не нахожу слов, закрываю его, а потом снова открываю:

— Да как вам…? Да что б вы все…

Взять бирки умершего ребёнка. А я думала муж их сжёг. А это мерзкие зелёные людишки. Мелкие вороватые твари.

— Ты хоть представляешь себе, что это? То, что вы стащили…

— Это не я. Дарья Андреевна! — уворачивается он, когда я пытаюсь прихлопнуть его как муху, и залетает в комнату. — Мы взяли только одну. Потому что именно так это и работает.

— Ну, да, конечно, — душат меня слёзы, и чтобы чёртов фей их не видел, я снова отворачиваюсь к окну. — Любовь. Жизнь. Смерть. И всё в одном кусочке клеёнки.

— Дарья Андреевна! — что-то ещё верещит в своё оправдание он.

— Отвали, Карл! — запахиваю я поплотнее кофту.

Отвалите все! Плевать мне сейчас на всё и на всех.

Даже острее, чем боль за потерянного когда-то ребёнка, сейчас меня душит тоска. Невыносимая осенняя тоска и острый приступ одиночества, которым меня всегда накрывает с наступлением этой дождливой поры.

«Осень!» — пронзает меня осознание того, что на самом деле происходит.

— Чёрт, это же осень! — ошарашенно смотрю я на изменившие цвет холмы. — Да заткнись ты, Карл! Плевать уже на это, — хватаю я его за руку, пока он всё пытается оправдаться, и разворачиваю носом вдаль. — Это осень, Карл!

— Это просто дождь, — даже не вырывается он. — Просто долгий дождь.

— Нет, мальчик мой. Я вижу это каждый год. Это — осень! Похоже, ты не просто нарушил запрет на перемещения. Ты нарушил запрет на холода.

— Мой отец сказал: запрет на перемещение нематериальных сущностей.

— Поздравляю, дружок! Твоя сумасшедшая Катька была права: нас ждёт зима.

— Зима?! — застывает Карло, ошалело уставившись в окно.

— Как ты там сказал: я зря заставила чистить камины? — усмехаюсь я. — Боюсь, это было самое полезное из моих решений, Карл. Фелисия! — ору я в сторону двери, даже не удосуживаясь отойти от окна.

— Да, Ваша милость, — является она через несколько секунд.

— Собирай чемоданы. Я еду в Аденантос.

— Ваша Милость, вы не можете…

— Выполняй. Немедленно. И если ещё раз мне кто-то скажет, что я могу, а что нет, — подхожу к ней вплотную, — поколочу собственноручно.