Глава 56

— Значит, прежде всего нужно бросить все силы на то, чтобы запастись продовольствием. И до холодов убрать и положить на хранение всё, что можно заготовить, — подаёт голос канцлер.

«Аллилуйя!» — возношу я благодарности местным богам. — Всё же не все за этим столом дебилы.

— И закупить провизию, которую можно будет сохранить, — подаёт голос другой.

— И побыстрее, пока цены не взлетели, — подхватывает Георг.

— Одежда, ткани, обувь, — продолжаю я охрипшим голосом. — Дон Орсино, если подобного нет в этом мире, может удастся прихватить партию каких-нибудь китайских пуховиков, хоть для примера. А потом уже ощиплем своих кур и пошьём аналогичные.

— Сделаем, — уважительно кивают зелёные человечки хором.

— Дальше, — командует Георг, — нужно обязать всех владельцев старых замков отремонтировать системы отопления. Возможно, придётся использовать их как временные убежища для тех, чьи дома утеплить достаточно не получится.

— Но Ваше Величество, замки сотни лет ничем не обогревались…

— Господин Фоль, — перебиваю я. — Я бы посмотрела, как вы запоёте, когда ваши дети заболеют, но предпочитаю не рисковать здоровьем ничьих детей.

— Вы этим и займётесь, Фоль, — поддерживает меня король.

И пока он называет фамилии, отдаёт распоряжения, и выслушивает уточнения по существу, я делаю коротенькие пометочки в своём блокноте: кого он поставил министром транспорта, кого главным архитектором, кто под руководством Шако займётся организацией дополнительных госпиталей.

— Думаю Фарад и их аграрные территории — это должность министра сельского хозяйства, — поднимаю я голову, когда он кладёт мне руки на плечи.

— Согласен, — сжимаются его пальцы, когда он кивает канцлеру. — Найдите специалистов по строительству печей, дайте им учеников и помощников. Увеличьте мощности производства кирпича. Что там ещё у тебя есть в твоей волшебной тетрадочке? — наклоняется он.

— Всякие мелочи, — тыкаю я пальцем. И в тот момент, когда, вчитываясь, он накрывает ладонью мою руку, неосторожно поднимаю глаза. И тот, про кого во всей этой кутерьме я совсем забыла, именно в этот момент и встречается со мной глазами.

«Чёртов Дамиан!» — не выдерживаю я пронзительного, отчаянного взгляда юного герцога, и даже не задумываясь почему это делаю, вытаскиваю руку, словно мне срочно понадобилось поставить «галочку», но на самом деле забираю её у короля, испытав нечто среднее между страхом и стыдом. И я-то не задумываюсь, но вот Георг это замечает.

Разжимает, поднимает ладонь, с которой я только что отчаянно боролась и, задумавшись на пару секунд, засовывает её в карман.

— Гош, я… — оборачиваюсь, чтобы его остановить, но слишком поздно.

— Ваша Милость, — отвлекает меня вопросом господин, на внешний вид ничем не примечательный, но во время обсуждения сельскохозяйственных вопросов удививший меня глубоким знанием ботаники. — Я читал в одном журнале про некое устройство названное «теплица». Как вы считаете, такую можно построить в замке?

— И даже нужно, господин Ковейн, — вспоминаю я что про него знаю. — Иначе ваши герани на улице не перезимуют.

— Могу ли я рассчитывать на вашу помощь с вопросами постройки?

— Конечно, — уверенно киваю я.

— Ваша Милость, — окликают меня с другой стороны и я невольно прикрываю рукой нос, тут же по характерному запаху уксуса и дубильных составов, догадываясь с кем я разговариваю. — А если кожи, с которых мы раньше удаляли шерсть, делать со стриженным ворсом, как вы считаете, эта одежда для зимы сгодится?

— Скажу вам больше, оставляйте мех на всю длину и эти ваши дублёнки будут для зимы самой лучшей одеждой.

— Ваша Милость! Ваша Милость! — звучит со всех сторон, едва я отпускаю господина Вреланта.

— Здесь были первыми, — улыбнувшись взывавшим ко мне слева, поворачиваюсь я направо и, нечаянно зацепившись за уголок, сталкиваю с блокнота карандаш. — Чёрт! То есть Орт, — наклоняюсь я, чтобы его поднять, но чья-то рука уже к нему потянулась.

Вот честно, до этой секунды я даже не знала, что так бывает, и уж точно ни за что не поверила бы, что произойдёт со мной, но в то мгновенье, когда наши руки встречаются, моя, нет, Катькина и Дамиана, этот мир перестаёт существовать.

Он потерял всё: звук, движение, краски. Он замер, обесцветился, затих. Или это я вдруг ослепла, оглохла и остолбенела, коснувшись тёплой руки Фогетта, только время остановилось. Века ушли на то, чтобы его пальцы скользнули по моим, и на целое тысячелетие легонько сжали их. Целую вечность я сидела, растерянно глядя на наши соприкоснувшиеся руки. И пока Дамиан другой рукой поднимал карандаш, с деревьев сотни раз слетала прошлогодняя листва и вырастала новая.

На самом деле, конечно, прошло не больше пары секунд до того, как взяв свой карандаш, я его испуганно поблагодарила. И никто этого даже не заметил: как встретились наши взгляды, как остановилось моё сердце, как замерло дыхание в груди. Никто, кроме одного человека, нырнувшего вместе с нами в это сумасшествие и явно заметившего всё.

— Простите, — резко отворачиваюсь я от Дамиана, пытаясь справиться с зашкаливающим пульсом, стараясь сдержать дрожь в голосе. — Что вы спросили, господин Тюсси?

— Думаю, на сегодня Её Милости хватит вопросов, — звучит ледяной голос Его Величества, заставляя всех замолчать. — Миледи устала и присоединится к нам в следующий раз, чтобы ознакомится с первыми результатами.

— Господа, с вами было очень приятно общаться, — поднявшись, кланяюсь я. —Ваше Величество, — приседаю в поклоне и с ужасным чувством вины в смятении покидаю зал.

До выхода меня провожает Барт, но потом он почему-то отстаёт.

Мне не хватает воздуха, меня убивает корсет, меня душат бусы, когда, привалившись к колонне, я пытаюсь глубоко вздохнуть и дёргаю проклятую нитку жемчуга.

«Чёртова Катька! Чёртов проклятый Фогетт! Чёртовы бусы!» — упираюсь я затылком в холодный мрамор, когда тонкая нитка рвётся и жемчужины разлетаются по полу.

— Твои покои с другой стороны, — идёт он прямо по рассыпанным бусинам и останавливается передо мной.

— Чёртов топографический кретинизм, — даже боюсь я на него смотреть.

— Проводить тебя в сою комнату? Или, может, сразу в покои Дамиана? — упирается он руками в колонну у меня над головой, и теперь уже от его близости мой пульс разгоняется вновь.

— Гош! — задираю я голову.

— Даш? — усмехается он, сверля меня потемневшими глазами. — Или сейчас в тебе больше от Катарины?

— А тебе кого больше хочется?

— Тебя, — задирает он юбку.

И не щадит ничего. Ни моё тело, ни одежду, ни чувства.

Терзает губы, разрывает корсет, стискивает грудь. И пока я нетерпеливо расшнуровываю его брюки, до боли, до стона стискивает набухшие соски. Ещё покусывает их, не в силах оторваться, а потом рывком приподняв, насаживает меня на себя. Грубо, безжалостно, жестоко. Заставив вскрикнуть, со всей дури, на всю длину.

И, наверно, не желай я его сейчас так же сильно, я бы наверно, взвыла от боли. Но, чёрт, с какой же ненасытностью я принимаю его неукротимую плоть. С каким неистовством вцепляюсь в шею. И с таким бесстыдством вскрикиваю на каждый яростный толчок, что его предки краснеют на портретах, развешенных в этом зале.

Но нам всё равно. Нам настолько всё равно, что мы закончили бы, что начали, сбегись сейчас сюда весь замок. В присутствии слуг, членов Совета, самих богов мы сделали бы это всё равно. Потому что сила, что соединила нас через миры, сильнее, чем жизнь, безумнее, чем страсть, отчаяннее, чем смерть. Эта сила — любовь.

— Твою же мать! — сотрясает его в последних конвульсиях, когда его дрожащие руки, стискивают меня так, что у меня, кажется, хрустят кости.

— Полегчало? — уронив голову на его шею и шумно выдохнув пару раз, вцепляюсь я зубами в его шею.

— А-а-а! — вскрикивает он. — А это ещё за что?

— За то, что ты трахнул Катарину, гад!

И что бы он мне ни говорил, а всё равно и ревновал, и был на Катьку обижен. Но, кажется, только что отомстил им обоим, в чём никогда мне не признается, и у него, наконец, отлегло.

— Правда? — заходится он в смехе, опуская меня на пол. — Прости, не заметил разницы.

— Всё равно гад, — одёргиваю я юбки.

— А ты всё равно великолепна, — застёгивает он штаны. — И орала так, что у всей охраны, наверно, стояк.

— Какой ты продуманный, — наклоняюсь я собрать рассыпанные бусы. — Охрану выставил.

— Оставь это, — тянет он меня к себе, а потом поднимает на руки. — Донесу тебя до твоей комнаты, а то опять заблудишься.

— А покои Дамиана далеко? — оглядываюсь я, усмехаясь.

Но сейчас ему точно глубоко плевать на Дамиана. На Совет. На осень. На зиму. Он счастлив. И так же, как и я, находится в той параллельной реальности, где есть он и я, и где ничто не может нам помешать всегда быть вместе.

В реальности, которую мы так хотели бы создать.