Глава 70

— Миледи, что подать на завтрак?

— Кому к чёрту нужен этот завтрак, Фелисия? — захлопываю я дверь перед носом у служанки, но потом, подумав, снова открываю. — Не смейте никого сегодня ко мне впускать. Я сегодня не принимаю. И принесите…

— Чего?

— А хрен его знает, чего. Водки? Папироску покрепче? Яду?

— Простите, миледи, — испуганно хватается она за край передника.

— Ой, всё, — машу я рукой. — Иди, иди, Фелисия. Ванну мне наберите, притащите пару бутылок хорошего вина и валите хоть на все четыре стороны.

И хоть прекрасно знаю, что ни напиться, ни ванна мне не помогут, всё равно лежу в оседающей пене, прихлёбываю вино прямо из горла и распеваю песни.

— А может к чёрту любовь?

Не знаю, дверь открылась без стука или в неё стучали, прежде чем войти. Я слышу только шаги.

— Я сказала, идите все вон! Не хочу никого видеть!

— А я и не спрашиваю твоего разрешения, — закрывает за собой дверь король.

— М-н-н, Величество! Сколько лет, сколько зим!

— Опять пьёшь? — садится он на стул, на который небрежно скинуты мои вещи.

— А может, к чёрту любовь? — приложившись к горлышку, не обращаю я на него внимания. — Всё понимаю… но я… опять влюбляюсь в тебя…

— Я пришёл поговорить.

— А может к чёрту любовь? — высовываю из воды ногу, кладу на край ванной. — Всё хорошо, ты держись... Раздевайся, ложись... раз пришёл.

— Даша!

— Иди ты к чёрту, Гош! — запрокидываю голову, чтобы допить остатки. И недолго думая, размахиваюсь и бросаю пустую бутылку в стену.

Он и не шевельнулся, когда по ванной разлетелись осколки.

— Я бы не позволил тебе умереть.

— Ну и дурак, — зубами достаю пробку из очередной бутылки и выплёвываю её на пол, — Потому что я и не собиралась, — вытираю рукой остатки сургуча на губах. — Потому что был способ не умирать. Никому не умирать. Ни тебе, ни мне. Но что проку сейчас об этом говорить.

— Не было такого способа, — уверенно качает он головой.

— Нет, был! Эрмина вытащила бы меня с того света, она обещала. Она бы смогла.

— В том-то и дело, что нет. Ей больше нечего отдать за твою жизнь, — опускает он руку в воду. — Тебе не холодно?

— Хочешь меня согреть? — усмехаюсь, делая очередной глоток. И обливаюсь. Вино течёт по лицу, по шее, по груди. И я его уже даже не пью, просто лью, запрокинув голову. Плевать. — Видел когда-нибудь самоубийц, что вскрывают себе вены? — рассматриваю я окрасившуюся от вина в бордовый цвет воду. — Они набирают полную ванну горячей воды. А знаешь, почему?

— И знать не хочу.

— Ну и правильно. Тебе-то зачем, ты сдохнешь и так. А вот мне теперь придётся думать, как бы исхитриться поизобретательней.

— Чтобы забрать твою смерть, Эрмине пришлось бы отдать свою жизнь. А это всё, что у неё осталось.

— Но она обещала, что, если умрёт Катарина, она её спасёт, — кошусь я на него. Потому что боюсь смотреть. Потому что пытаюсь как-то смириться с той мыслью, что скоро его не станет. И видеть его рядом, во плоти, несмотря ни на что всё ещё любимого, родного, живого, но так уже похожего на мираж просто невыносимо.

Он поднимается, словно и ему невыносим мой взгляд, и идёт туда, где я не могу его видеть.

— Значит, она знала, что Катарина не умрёт. И ей ничего не стоило дать тебе это обещание, — останавливается он за моей спиной.

— Я обменяла свою жизнь на её, — пытаюсь я задрать голову, но он опускается на колени, кладёт ладони на мои голые плечи, и ведёт по мокрым рукам, лежащим на бортике ванны, заставляя меня покрываться мурашками.

Я спасаюсь от него бегством, ныряя как русалка в воду, выставив лишь руку с бутылкой. Но он и её отбирает, чтобы самому глотнуть.

— Что бы ты сейчас ни задумал, не делай этого, — предупреждаю я, когда его губы касаются моей шеи.

— Ты думаешь я могу?

— Конечно. Ты сильный, ты смелый, хоть и шизанутый. Ты всё можешь.

— Только не отказаться от тебя.

— И всё же ты это сделал. Ты сказал, что я — твоя жизнь и вышвырнул её в вонючий ров. Так что убирайся, Гош! — не просто брызгаю, а обливаю я его водой полной пригоршней.

— Не-а, — мотает он головой, стряхивая воду с волос, а потом зажимает мою шею в сгибе локтя и шепчет в ухо: — Я не уйду. И не мечтай.

— Эх, надо было Дамиана совратить, — выворачиваюсь я, забирая у него бутылку. — Вернее, отдаться ему со всей душой. Он-то был не против. Ему было только на руку.

— Серьёзно? — усмехается он.

— Серьёзнее не бывает. Можешь лыбиться сколько хочешь, — кладу я голову на его плечо, чтобы отхлебнуть вина. И снова обливаюсь, в этот раз заливая его белоснежную рубаху. Но он опять словно и не замечает. — Ему ваш папаша Томас посоветовал Катарину трахнуть. За ним Дамиан и послал, чтобы зафиксировать, так сказать, факт измены. Застать нас с поличным.

— Очень смешно. И я даже посмеялся ему в лицо, когда тебя забирал. Какой он в постели оказался затейник, что ты аж похрапывала.

— Эй! — снова брызгаю я на него водой. — Я не храплю. И вообще он меня чем-то опоил, вот я и уснула.

— Ну чего-то подобного я и ждал. Что он попробует именно так. Но честно говоря, думал, что будет соблазнять честно. И боялся, что Катарина не устоит.

— Правда?! Ты даже боялся? И даже ждал?

— Конечно. Потому что ни он, ни церковь не могли бы упустить такой благоприятный момент, что я уехал.

— Ёкарный бабай! Ждал он! Ждун, — разворачиваю я, выплёскивая из ванны воду. И встав на колени возвышаюсь над ним на целую голову. — И чего же ты ждал?

— Что они воспользуются моим отсутствием, предъявят тебе обвинение в колдовстве и отправят в тюрьму, — наклоняет он голову так, чтобы на него не текло с моих волос и с интересом рассматривает плечо. Голое Катькино плечо. Но плечо, на котором у меня татуировка.

— То есть ты ждал, что меня бросят в тюрьму? И уехал?

— Вода и правда остыла, — выразительно косится он на мои торчащие как по команде «смирно» соски. — А я никуда не уезжал. И не собирался.

— Сидел в засаде?

— Вроде того. Какое имя ты так старательно забила?

— Что?

Нет, я понимаю, что он спросил. Я не понимаю, как он может это видеть.

— У тебя была одна татуировка, но её видно совсем плохо. И всё же её выдаёт потускневшая краска. А потом появились эти безвкусные череп, розочка, змея, выползающая из глазницы.

Всё же умеет он вести допросы, гад. Ведь разводит на эмоции, уводя от главного. То есть сейчас я должна бы возмутиться «безвкусным», но я бдю.

— Ты не можешь видеть татуировку у меня на плече.

— Серьёзно? А шрам? — берёт он мою кисть и разворачивает так, чтобы рубец, оставшийся на ребре ладони, когда я как-то неаккуратно разбила стекло, был ему виден. — Что ещё тебе сказать из того, что я не могу видеть? — показывает он глазами вниз, туда где ниже пояса уже ничего не скрывает давно осевшая пена. — Чуть не забыл, — возвращается он к руке, — ногти. Они покрыты чем-то розовым. И ты щуришься. Не всегда, но часто, словно плохо видишь.

— Георг.

— Что? — вопрошающе поднимает он брови.

— Нет. Это ответ на твой вопрос. Его звали Георг.

— Издеваешься?

— Нет. — На самом деле «да», потому что там было набито «Сергей». Но он же не забудет этого. Это будет мучить его, нервировать, раздражать каждый раз, когда он будет видеть эту татуировку. — Но там могло быть твоё имя. Вот такая я непостоянная. То я Даша, то Катя. То у меня один Георг, то другой.

— Ну, хорошо, что не Дамиан, — отпускает он мою руку.

— Значит, когда ты смотришь на меня вот так как сегодня, ты видишь меня во всём моём несовершенстве? А когда мучительно отворачиваешься — я для тебя Катарина?

— Да, — встаёт он на коленях и оказывается со мной одного роста.

— И что это? Какое-то снадобье, да?

— Всё-то ты знаешь, — ведёт он пальцем по ключице, а потом поднимает моё лицо за подбородок. — Поцелуй меня.

— Нет. Почему ты раньше мне этого не сказал?

— Не знаю, — пожимает он плечами. — Ты стала бы дёргаться. Вот как сейчас. И вообще я мало что говорю.

— А заметила.

— А тут и Аката сказала молчать.

— Значит, вторая старая карга? Да, уж сегодня я действительно «наплакалась», чтобы это узнать.

— Поцелуй меня.

— Сразу после того как ты скажешь, что ты собирался делать, если бы церковь меня арестовала.

— Объявил бы ей войну, конечно, — смотрит он на губы, которые я облизываю.

— То есть вся эта шумиха, что твоя жена ведьма, самозванка, а вовсе не Катарина тобой же и организована?

— Ты слишком хорошо обо мне думаешь, — улыбается он, ведя большим пальцем по нижней губе. — Но да, я решил это использовать.

— То есть ты знаешь, что за всем этим стоит церковь? Что убить тебя пытались, чтобы посадить на трон покладистого Дамиана? И что брат Август во всём этом тоже замешан?

— Я знаю даже больше. Что за всем этим стоит мой брат Таирий. А брат Август — просто фанатик. Эти фанатики, — отмахивается он, давая понять, то даже думать о них не стоит. — А Дамиан не такой уж и покладистый, как им кажется. Но если они посмеют выдвинуть тебе обвинения, то развяжут мне руки. И я уже не буду ничего должен этой продажной церкви. Не обязан буду следовать их законам и завещанию. И Дамиан будет на нужной стороне. Мои люди поддержат его, а он обеспечит защиту Мариэль.

— Твои люди разбегутся, едва тебя не станет. А Дамиан оставит трон своим детям.

— Мариэль и не нужен трон. В ней сила магии. И с этой силой никто не сможет не считаться.

— Да ты идеалист, Георг Робертович. Ну что ж, — вздыхаю я. — Да будет так! Не хочу тебя разочаровывать.

— У тебя и не получится. Я давно разочарован и так.

— Ты вот меня прямо искушаешь показать тебе, что ничего-то ты не знаешь о разочаровании. Прямо толкаешь... например, в объятия Дамиана.

— Так давай отправим ему надушенное письмо с приглашением.

— Ого! Месье знает толк в извращениях, — обнимаю я его за шею. — Третьим будешь?

— Пожалуй, воздержусь. Но тебе не долго осталось со мной мучиться.

— Тогда пусть тебе кажется, что всё под контролем. Наверно, так и правда, умирать легче. И я тебе больше ничем не могу помочь. Только попрощаться. Прощай, мой родной, — касаюсь я легонько его губ. — Ты был слишком хорош, чтобы быть правдой, — нежно веду по ним языком. — Я наивно думала, что это тебе придётся учиться жить без меня, но учиться жить без тебя придётся мне, — благословляю верхнюю. Отпускаю с миром нижнюю.

И не могу. Всё же… не могу. Отстраняюсь. Закрываю глаза.

— Не прощайся со мной, — целует он меня сам. — Я ещё здесь. Ещё с тобой. Ещё вижу трещинку на твоей губе. Вижу эти слёзы в твоих глазах цвета летнего неба.

— Зимнего, Гош. Пасмурно-голубого. Такое небо бывает перед снегом.

— Жаль, что мне не суждено увидеть снег, — подхватывает он меня на руки, вытаскивая из ванны. — Но я могу сказать, что видел его в твоих глазах, а большего мне и не надо.