Глава 51. Дамир

Ужин в ресторане с видом на Москву-реку – её идея. «Надо же отпраздновать мой приезд и твоё выживание, брат», – сказала она по телефону, и в её голосе прозвучала не терпящая возражений лёгкость, за которой она всегда прячет серьёзные намерения.

Она выглядит блестяще. Ярко, стильно, по-столичному. Но глаза выдают усталость, а в уголках губ – непривычная напряжённость. Мы говорим о её проекте «Demir Next». Она с жаром рассказывает о первых результатах, о проблемах с местными подрядчиками, о планах на расширение. Я слушаю, киваю, даю советы – автоматически, как хорошо отлаженная машина. Мой собственный проект, реконструкция «Дома Актёра», движется. Бюрократия, проблемы с фундаментом, завышенные сметы. Я делюсь этим сухим, деловым языком, за которым можно спрятать всё.

Этот танец длится до основного блюда. Пока официант не убирает тарелки с салатами. Мы – успешные бизнесмены, обсуждающие дела. Брат и сестра, нашедшие нейтральную территорию в мире цифр и контрактов.

Но когда остаёмся наедине с бокалами вина, Дениз делает первый, осторожный выпад.

– А как… лично? – спрашивает она, вращая ножку бокала. – Москва тебя не съела?

– Пока нет, – отшучиваюсь я. – Но она старается.

– Ты выглядишь уставшим, Демир.

– Все устали, сестрёнка. Это Москва.

Она смотрит на меня пристально, и под её взглядом я чувствую себя не братом, а объектом изучения.

– Ты всё ещё её ищешь? – вопрос выпадает внезапно, тихо, но с разрушительной прямотой.

Всё внутри замирает. Я беру бокал, делаю глоток. Вино кажется безвкусным.

– Нет, – отвечаю я. – Поиски… не увенчались успехом. Она не хочет, чтобы её нашли.

– А если бы нашли? – не отступает Дениз. Её тон лёгкий, любопытный, но в нём – стальная жилка. – Что бы ты сделал?

Это уже не вопрос. Это – ловушка. Проверка.

– Ничего, – говорю я, и удивляюсь, насколько это правда. – Убедился бы, что с ней всё в порядке. И… оставил бы в покое.

Дениз медленно кивает, как будто сверяет мой ответ с чем-то заранее известным. Её молчание становится многозначительным.

– Странно, – произносит она, наконец, глядя куда-то мимо меня, в ночную панораму города. – Она всегда производила впечатление очень сильной. Независимой. Не думала, что она… может так просто испариться.

В её словах нет осуждения. Есть… недоумение. Смешанное с чем-то ещё. С тревогой? С знанием?

– Люди меняются, – бормочу я банальность, чувствуя, как нарастает раздражение. Не на неё. На себя. На эту беспомощность. – Особенно когда у них есть причины.

– Причины, – повторяет она за мной, и её взгляд возвращается ко мне, острый, сканирующий. – Ты думаешь, у неё появились… серьёзные причины скрываться?

– Не знаю, Дениз, – отвечаю я. – Я перестал строить догадки. Это ведёт в никуда.

Она отступает, делает глоток вина. Но напряжение не спадает. Она что-то знает. Или подозревает. И эти странные, осторожные расспросы – не праздное любопытство. Это зондирование почвы. Она проверяет меня. На что? На опасность? На осведомлённость? На раскаяние?

– Прости, – говорит она вдруг, и её лицо смягчается, становится искренним. – Не хотела бередить. Просто… я с ней дружила. Мне тоже не по себе от этой тишины.

И в этот момент я вижу ясно. В её глазах – не просто беспокойство подруги. Там есть знание. Какое-то особенное, тяжёлое знание, которое она носит в себе и не может выдать. Оно заставляет её задавать эти вопросы, смотреть на меня с этой смесью жалости и настороженности.

Она видела её. Или говорила с ней. Или знает, где она. И знает что-то ещё. Что-то, что заставляет её молчать и в то же время мучительно пытаться понять мою реакцию.

Желание схватить её за руку и вытрясти правду почти физически. Но я сжимаю пальцы на бокале. Если я надавлю, она закроется окончательно. Я потеряю этот последний, хрупкий канал. Потому что теперь я уверен – Дениз не просто догадывается. Она находится в тихом сговоре с Катей.

– Я понимаю, – говорю я, намеренно расслабляя плечи, делая голос мягче. – И я ценю, что ты переживаешь. Но, пожалуйста… оставь это. Для твоего же спокойствия. Некоторые двери лучше не открывать.

Она смотрит на меня долго, будто пытаясь прочесть между строк. Видит ли она в моих словах предупреждение или признание собственного бессилия?

– Возможно, ты прав, – наконец говорит она, и в её тоне звучит капитуляция. – Ладно, хватит о грустном. Расскажи лучше, как ты собираешься обыграть этот ужасный фасад своей фабрики-кухни?

Мы возвращаемся к безопасным темам. К архитектуре, дизайну, финансам. Разговор течёт гладко, но прежней лёгкости уже нет. Между нами легла тень. Тень женщины, которая сумела разделить нас, даже отсутствуя.

Провожая её до такси, я целую её в щёку.

– Береги себя, сестрёнка.

– И ты, Демир. И… – она запинается. – Будь осторожен. Не только в бизнесе.

Она садится в машину и уезжает, оставив меня на холодном весеннем ветру с одной чёткой мыслью: Дениз что-то скрывает. И это что-то напрямую связано с Катей. И она боится, что это знание может навредить – ей, мне, или самой Кате.

Я остаюсь один на опустевшем тротуаре. Чувство глухой, беспомощной ярости охватывает меня. Ярости на себя. Я создал ситуацию, в которой моя собственная сестра не может мне довериться. В которой женщина, которую я… которую я не могу забыть, вынуждена скрываться так, что даже её друзья становятся хранителями её тайн.

Правда где-то рядом. Она в этом городе. Она в замкнутом круге молчания между мной, Дениз и призраком Кати. И я, со всей своей силой и влиянием, не могу до неё дотянуться. Потому что любой неверный шаг, любое проявление силы лишь докажет, что они правы, скрываясь от меня.

Я поворачиваюсь и иду назад, в пустой офис, в свою выстроенную из успехов и поражений клетку. Осознание горькое, как полынь: иногда знать, что от тебя что-то скрывают, – хуже, чем не знать ничего. Потому что это знание – подтверждение твоего статуса. Статуса изгоя в собственной истории. Статуса человека, от которого нужно защищаться. Даже тем, кто его любит.