Глава 47

Цецилия

Они не придут… Меня просто использовали… Меня предали…

Эти слова эхом отдавались в моей голове, с каждым повторением становясь всё громче, всё невыносимее.

Я сжала злополучный медальон так сильно, что острые края впились в ладонь, оставляя «вмятины» на коже.

Но физическая боль была ничто по сравнению с тем, что творилось у меня в душе. Если бы я могла сжать медальон до крови и порезать себя, возможно, я бы так сделала. Потому что каждая капля крови, сочащаяся между пальцами, казалась бы мне меньшей насмешкой, чем то, что сейчас происходило.

Ну я и дура. Но… вот она, правда. Вот цена моей глупой веры. Точнее, самоуверенности.

«Но они же клялись!..», — пыталась я возразить само́й себе, найти оправдания.

Они мои сёстры. Они моя семья. Разве могли они так поступить?

В ушах стоял оглушительный, хоть и воображаемый смех сестриц. Я закрывала глаза, вновь и вновь прокручивая в голове те роковые моменты, которые привели меня сюда — к этому унизительному падению на колени перед теми, кого, как мне казалось, я возненавидела больше всего на свете.

А это неправда. Не они виноваты в том, в каком положении я оказалась. И даже не сёстры и не их сладкие обещания. Я, я сама. Дура.

Помню тот вечер с болезненной чёткостью. Терраса летнего дворца, утопающая в ароматах ночных цветов. Золотистое мерцание масляных ламп, отражающееся в хрустальных бокалах. И их лица — такие родные, такие… наполненные фальшью. И как я её не разглядела?

Всё просто, мне всегда хотелось, чтобы они меня любили, уважали и считали за равную. Но разница в десять лет не давала мне и шанса.

Тогда, в тот злополучный вечер, Корнелия, моя «любящая» сестра, сидела в беседке напротив, медленно потягивая светящийся рубинами в отблесках солнца рубинами напиток. Её длинные пальцы лениво водили по краю бокала.

— Ты же понимаешь, Цици, что отец давно потерял рассудок, — её голос звучал сладко, как сироп, но в глазах читалась холодная расчётливость. И как я её проглядела⁈ — Он забыл, кто его настоящая кровь. Кто достоин носить корону.

Я помню, как тогда вздрогнула от этих слов.

— Но закон… — возразила я.

— Закон? — фыркнула Марцелла. — Что за глупости? Закон пишется победителями. А мы… мы сделаем тебя императрицей. Мы уже стары для этой роли с Корнелией, но ты… Ты, Цици, была рождена, чтобы стать императрицей.

Её рука легла мне на плечо, и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Я покосилась на своё плечо: до сих пор ощущаю это прикосновение. Впервые в жизни сестра тронула меня, не для того, чтобы ударить.

— Тебе нужно лишь немного помочь нам. Совсем чуть-чуть, — её муж, этот высокомерный генерал, даже не поднял глаз от документов, которые изучал. — А Эдрик — лучший мужчина для тебя. Очень подходит нашей семье.

— Да, Эдрик — самый верный вариант. Ты же никогда и не любила этого Клэйтона, да? — вторила мужу Марцелла.

Не любила, правда. Что я, дура, что ли, и не понимала, что я ему не по нраву? Всё я понимала. И гордости у меня хватало на двоих. Сразу разлюбила, как поняла, что он на мне не женится: он весьма чётко дал мне это понять.

Но мне… мне так хотелось быть частью нашей семьи. Отец позабыл о нас, а сёстры всегда были так далеки от меня и так близки друг с другом.

Я завидовала, да. Да, так и есть. Зачем уж теперь кривить душой? Завидовала и хотела, чтобы у меня тоже так было. Чтобы они и со мной делили жизнь, как друг с другом. Чтобы у меня был любящий муж и уважение сестёр.

Мне этот Эдрик даже не нравился. Ни на секунду не поверила его лживым речам о любви, но жажда власти в его взгляде была столь явной, что у меня не было и повода усомниться, что он хочет стать императором.

Тогда я подумала, это хорошая сделка. В конце концов, кто из аристократов может позволить себе брак по любви? А тем более уж если ты из императорской семьи?

Как же я была глупа… Так слепо жаждала одобрения сестёр и их любви, что проглотила каждое слово. Как голодный пёс, хватающий брошенный кусок, даже не замечая отравы внутри. Дура. Сама не заметила, как упала в бездну.

Но теперь, стоя в этой прокля́той комнате, я чувствовала, как реальность рушится вокруг меня. Каждая секунда ожидания была пыткой. Медальон в моей руке нагрелся от трения о пальцы, но оставался немым.

Где они⁈ Ни сестёр. Ни Эдрика.

Я подняла украдкой взгляд на Клэйтона. Он наблюдал за мной с тем же выражением, с каким смотрят на диковинное насекомое — с холодным научным интересом. Его губы слегка искривились, когда наши взгляды встретились.

— Похоже, твои союзники не ценят тебя, Цецилия. Сколько тебе ещё нужно времени, чтобы убедиться в этом? — с жёсткой усмешкой спросил он.

Вечно высокомерный. Вечно считал себя лучше других. И девицу себе такую же завёл — эта Сабрина меня жутко взбесилась с первой секунды.

Я резко отвернулась, потому что ощутила, как по щекам текут слёзы. Нет, я не плачу. Это просто… пот. Да, именно пот. Дочь императора Кайзера не плачет. Не перед такими, как они.

Но внутри всё кричало от боли. Я чувствовала, как что-то ломается в груди — последние остатки доверия, последние крупицы надежды. Они предали меня. Все. Каждый, кому я хоть немного доверяла.

И тогда пришёл гнев. Неистовый, всепоглощающий, жгучий. Он заполнил меня, как расплавленный металл, выжигая остатки сомнений.

Я поднялась с пола, чувствуя, как дрожь в ногах сменяется стальной решимостью. С яростью я швырнула медальон в стену. Тот с треском сломался… Звон разлетевшихся осколков звучал как похоронный набат по моей наивности.

К чёрту. В чёрту их всех!

Мои пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но эта боль была приятной — она напоминала, что я ещё жива. Что я ещё могу бороться.

— Вы… вы правы, — мой голос наверняка прозвучал хрипло, но твёрдо. — Они предали меня. Использовали. Как и все в моей жизни.

Я сделала шаг вперёд, и в этот момент что-то щёлкнуло в моём сознании. Внезапно всё стало настолько ясным…

— Но знаете, что? — мои губы растянулись в улыбке. — Теперь я свободна. Свободна от иллюзий. От надежд. От… жалости. Говорите. Что мне нужно сделать?

Момент, когда Клэйтон обменялся взглядом с Сабриной, стал для меня триумфом.

В их глазах мелькнуло что-то новое: не торжество, не злорадство — скорее, уважение. Как будто они наконец-то увидел во мне не марионетку, а человека.

— Ты поможешь нам их уничтожить, — голос Клэйтона звучал строго и твёрдо. Как обычно. В этом он весь. — Всех, кто тебя предал. Предал императора. Кто считал тебя просто пешкой в своей игре.

Я кивнула, чувствуя, как новая энергия наполняет меня, даёт мне смысл, даёт мне возможность заново дышать.

— Я сделаю больше, — улыбнулась я. — Я сделаю так, чтобы они пожалели о дне, когда решили поиграть с императорской кровью. И со мной.

В этот момент я поклялась себе: никто и никогда больше не будет мной манипулировать. Пришло время, когда Цецилия Кайзер будет диктовать свои условия.

Если они решили сделать из меня монстра — так пусть они получат того монстра, которого заслужили.

Хотели заставить меня предать и убить отца? Ну и кто из нас монстр?