Часть 3 · Хозяйка

Порриманы вернулись через несколько дней, загруженные под самую завязку. Они умудрились купить по списку все и даже немного больше. Миссис Порриман хоть и разводила руками виновато, мол, не смогла сберечь хоть чуточку денег, но в душе весьма была довольна всеми приобретениями. Окончательно она успокоилась, лишь когда я на ушко сообщила ей о визите герцогского сына и деньгах, что он мне дал. Правда, рассказала я не только ей, но и Меган, только вот сумму несколько занизила, во избежание неприятностей. Женщины, конечно, не болтушки, но мало ли чего где обронят при детях, а те уже понесут – не остановишь, ведь детский язык хоть и без злого умысла, но без костей.

Миз Кейт подробно доложилась мне, что и как она покупала, как выбирала… Я слушала ее до полуночи, поражаясь про себя ее щепетильности и той тщательности, с которой она все делала. По итогам их поездки я стала обладательницей большого количества горшочков под заготовки и варенье, трех десятков небольших бочонков под соленья и маринады и даже двух дюжин дорогостоящих стеклянных банок, которые только-только стали появляться в продаже. Все они еще были, конечно же, разнокалиберные, с разными горлышками и объемами, но я мигом сообразила, как их использовать без привычных металлических крышек и закаточной машинки.

И потянулись дни… Но теперь эти дни были наполнены ожиданием и верой в лучшее. Настроение держалось приподнятым, и все мы будто ждали, что еще чуточку, и для всех наступит счастье.

Всему этому способствовало, конечно же, наличие денег и те изменения, которые мы собирались совершить в усадьбе. Во-первых, началась долгожданная стройка. Я смогла нанять рабочих и приступить к ремонту других комнат во флигеле. Теперь у нас была реальная возможность к осени переселиться из двух помещений в отдельную комнату для каждой семьи. А во-вторых, летом наш сад, в который мы вложили столько труда и усилий, стал приносить первые плоды.

Мы начали заготовку зелени. Все удивлялись, почему я не разрешала под страхом смертной казни выдернуть укроп или первые ростки мяты, ведь ее в большинстве своем многие считали за сорняк, растущий на ухоженных грядках. Но потом, когда растения достигли оптимальной высоты, я с тем же упорством заставила домочадцев их выпалывать и сушить, и все догадались, зачем я так сделала. Это была зелень для домашней приправы. Ведь она всегда самая ароматная и к тому же самая дешевая.

А потом подоспела жимолость. К тому времени мы оборудовали летнюю кухню и все остальные заготовки делали на улице, а не в удушающе жаркой комнате, где от плиты и камина просто не продохнуть.

Чего только мы с жимолостью не делали! И сушили на жарком сквознячке, и варили из нее ароматное варенье, и заставляли детей кушать ее каждый день, так что они даже возненавидели эту ягоду. А что было делать, урожай-то оказался огромный! И я по своей привычке «шоб не пропало» собиралась переработать все.

Варенье из жимолости особых изысков не требовало, оно само по себе было хорошо, в чистом виде, так сказать. Но, чтобы не добавлять гигантское количество сахара и варить не один к одному, а два к одному и чтобы при этом оно не закисло, мне пришлось изрядно поломать голову. Однако я вспомнила кое-что, и все вышло на славу.

И когда я чуть было не погребла себя в этом строительно-заготовочном угаре на благо общества, у нас объявился сосед.

Однажды днем, когда мы с женщинами отдыхали в тени беседки и пили чай со свежим вареньем, в гости пожаловал отец Митчелл, но не один, а с неким джентльменом весьма приятной наружности, даже очень приятной! Мужчина был красив истинно мужской красотой: высокий, статный и даже грациозный. Прямой взгляд серых, можно даже сказать стальных, глаз взирал на мир твердо, но в их глубине мерцали шаловливые искорки. Пепельно-русые волосы, вьющиеся крупной волной, были собраны в хвост, повязанный черной лентой. Отлично пошитый камзол с обшлагами в скромном позументе, как подобает истинному джентльмену, а не позеру, сидел на нем идеально, начищенные до блеска сапоги сверкали, а сногсшибательно элегантный вид завершала по-военному прямая осанка.

Даже Меган, влюбленная в Питера – а уж это я знала четко, хоть девушка старалась не демонстрировать своих чувств, – потрясенно вздохнула.

Оказалось, что в деревню с визитом вежливости к пресвитеру пожаловал баронет Джонатан Эйрли. Баронет, будучи третьим сыном графа Эйрли, тогда еще вовсе не баронет, не без помощи батюшки купил офицерский патент на чин лейтенанта и отправился служить в армию его величества. Дослужившись до капитана и доказав свою преданность короне аж в двух военных кампаниях, после ранения, получив при этом ненаследный титул баронета, подал в отставку и, вновь не без помощи отца, приобрел имение. Оно оказалось неподалеку, всего лишь в трех часах пути, и хоть раньше пустовало, но все же было в отличном состоянии. На землях, что продавались, стояло несколько деревень.

Таким образом, сделав отличнейшее капиталовложение, баронет решил осесть в этих местах и остепениться.

– Но каково же было мое удивление, – протянул он, делая глоток ароматного садового чая, – когда в беседе со святым отцом я узнал, что поблизости, буквально в нескольких часах езды от меня, живет прекрасная леди.

Я сдержанно улыбнулась. Конечно же, я ни капельки не верила в искренность его комплиментов, но все же мне было приятно. После того инцидента с Себастьяном, когда я предстала на дороге в виде чумазой крестьянской девки, я все же начала соблюдать некоторые правила в одежде, положенные для леди. Конечно, строго я их не придерживалась, но тем не менее выглядела гораздо лучше, чем в тот раз. На мне была легкая летняя блуза с открытым воротом и вышитыми по его краю полевыми цветами и легкая юбка с очень широким поясом, который достигал почти до груди и заменял мне одновременно как жилетку, так и корсет. Волосы были заплетены сложной косой наподобие венца, что придавало мне более строгий и, я бы даже сказала, торжественный вид.

– Я выбрал эти места из-за ровного климата, да и земли пока здесь имеют невысокую стоимость, но весьма устойчиво, я бы даже сказал, стабильно повышаются в цене год от года. И поэтому я прямо с границы, не заезжая в столицу, чтобы не потратиться, направился сюда, – меж тем продолжал баронет, поощренный моей улыбкой. – А вам как нравятся эти места?

– Очарована ими, – стала отвечать я, тщательно подбирая слова. Не говорить же мне ему правду. – Я даже рада, что уехала из столицы. Здесь так спокойно, все настраивает на неспешный лад. И люди тут чудесные. А святой отец… – Тут я сделала вежливый жест в сторону пресвитера, который подчищал вторую порцию жимолостного варенья из креманки. Он поднял на меня лучащийся довольством взгляд и улыбнулся. – Просто спас меня, когда я приехала.

– Полно вам! – взмахнул он ложечкой. – Вы преувеличиваете! Это было лишь легкое недоразумение. Деревенский люд всегда несколько настороженно относится к чужакам. Знаете, когда я только прибыл сюда, они тоже с опаской относились ко мне, даже на проповеди не очень-то ходили. Зато потом!.. Люди они действительно чудесные и всегда помогут.

– О-о-о! Так вот почему у меня никак не наладятся отношения со старостами и арендаторами, – заметил баронет. – Наверное, мне следует так же, как и миледи, обратиться к пресвитеру?

– О да! Церковь – это скрепляющая людей сила, и не стоит ее недооценивать, – согласился отец Митчелл.

Я поддерживала ни к чему не обязывающий разговор, а сама тем временем краем глаза присматривалась к новому гостю. Если отец Митчелл часто наезжал к нам и к его визитам я уже привыкла как к чему-то само собой разумеющемуся, то баронет Эйрли для меня пока был загадочной персоной.

Оказалось, что гость тоже украдкой разглядывал меня, и нет-нет, да наши «взгляды исподтишка» пересекались. И я неожиданно поймала себя на том, что испытываю некоторую неловкость, а еще немного, и меня бросит в краску. Надо отдать должное чести баронета: он даже вида не подал, что заметил мое смущение и легкие заминки при ответах.

А еще я потихоньку начала принимать местные реалии, порой даже верила, что женщина все-таки не лошадь, сама не знающая, что она может, а слабое существо, которому без поддержки окружающих просто не выжить в сложном мире. Хотя, сталкиваясь с решением очередного вопроса, я махом выкидывала эту глупость из головы и начинала действовать. Но все равно порой так приятно было почувствовать себя слабой, чтобы кто-нибудь о тебе заботился. Ну хотя бы чуточку.

И вдруг такое проявление такта! Никто не вперяется взглядом, словно у меня на голове рога растут. Мне было так приятно.

Мы беседовали еще долго, пока не начало темнеть. Отец Митчелл с удовольствием наелся варенья, мы с Джонатаном – он позволил называть его попросту – побеседовали о нюансах ведения хозяйства в усадьбе и имении, поделились немногими воспоминаниями о столице. Оказалось, что Джонатан тоже по роду своей прежней деятельность был далек от блеска столичной жизни и вовсе не тяготел к нему.

Потом мы тепло распрощались. Баронет Эйрли получил от меня разрешение приезжать, когда ему захочется. Правда, мне тут же пришлось заверить отца Митчелла, что и его я жду в любое время, дабы угостить очередной новинкой из моих заготовок, ведь пресвитер, отрекшись от многих мирских удовольствий, так и не смог отказать себе в одном – отведать чего-нибудь нового и необычного.

В спальне царил полумрак, из-за опущенных штор даже царила легкая духота, но лежащим на большой кровати было все равно. Вернее, лежал только один он, а она сидела на нем верхом. Ее длинные рыжие вьющиеся волосы достигали поясницы и, когда она откидывала голову назад, касались белоснежных ягодиц.

– Ви, не поступай так со мной больше… – умоляюще протянул он.

В ответ женщина засмеялась и, прогнувшись, в очередной раз откинула голову назад и приподняла волосы руками. Упругие темные пряди цвета меди так красиво контрастировали с ее молочно-белой кожей.

– Ви?..

Она рассмеялась вновь, теперь принужденно. Ее смех, отдающий легким безумством и оттого так будоражащий воображение и подстегивающий без того безудержное желание лежащего под ней мужчины, разорвал тишину спальни.

Не выдержав, мужчина рванулся к ней:

– Вивьен, черт тебя подери! Ты слышишь, что я тебе говорю?!

Он схватил ее за волосы на макушке, заставляя выпрямиться. Но та, как кошка, податливая ласковой руке, плавным движением поднялась и, прижавшись к его груди, запустила шаловливые пальчики в его каштановую гриву.

– Слышу, – зашептала она, едва касаясь его губ своими губами. – Слышу… Но я свободная женщина, а значит, делаю все, что хочу…

– Тогда почему Хольгрим, этот старый пень?!

Мужчина сжал руку в кулак, сильно, можно даже сказать, болезненно дергая ее волосы на затылке. Но женщина, казалось, даже не заметила этого, разве что чуть подалась назад.

– Посмотри, какое ожерелье… – так же томно прошептала она, касаясь массивного золотого украшения, отягощавшего ее шею и так нелепо смотревшегося на белоснежной коже. – Да ради него одного стоило…

– Черт бы тебя побрал, Вивьен!!! – выкрикнул мужчина и в негодовании скинул женщину с себя.

Та, не стесняясь своей наготы, откатилась в сторону и довольно потянулась на шелковых простынях. Мужчина же, вскочив, резкими движениями, выдающими его злость, начал собирать разбросанные по комнате вещи. Одновременно с этим он продолжал ей выговаривать:

– Я смирился с твоими причудами! Принял, что ты не станешь моей! Получил наследство, как ты хотела! Стерпел твои развлечения!.. Но теперь ты переходишь все мыслимые границы! Неужели тебе мало того, что я тебе дал?! Я потратил на тебя почти все!

Женщина перевернулась на живот и, устроив подбородок на сложенных одна на другую ладошках, внимательно наблюдала за мужчиной. Но когда тот упомянул о тратах, раздраженно бросила:

– Я тебе не шлюха, Кларенс, чтобы продаваться за деньги! Теперь свою жену будешь за золото покупать!..

– Тогда это что?! – Он резко бросился к ней и, нащупав в распущенных волосах на шее ожерелье, дернул на себя.

Женщина взвизгнула и подалась вперед, однако мягкий металл не выдержал, одно из звеньев разорвалось, и в его руках осталась безвкусная, кричащая драгоценность.

– Подарок! – выкрикнула ему в лицо Вивьен.

– Подарок?! – Кларенс подкинул ожерелье на руке, словно взвешивая, а потом со всей силы швырнул его о стену. – Я мало тебе дарю?!

Вивьен вскочила на ноги и, обнаженная, уперев руки в бока, с вызовом смотрела на него:

– Я свободная женщина и…

Мужчина подскочил к ней и схватил рукой за горло, заставляя отклониться назад.

– Ты моя женщина! – угрожающе прорычал он.

Вопреки здравому смыслу и сложившейся ситуации, Вивьен довольно усмехнулась:

– Вот за это ты мне и нравишься…

Железная хватка стала нежной. Более смуглая рука на молочной коже… Он ласково провел большим пальцем по бьющейся жилке. Она замурлыкала, а потом, рванувшись вперед, жадно припала к его губам. Последовал жаркий поцелуй, завершившийся внезапным болезненным укусом.

– Вот так! – утвердительно выдохнула она в его приоткрытый рот.

Сглотнув, мужчина прошептал:

– Не смей больше спать…

– Не смей указывать… – последовало в ответ.

Кларенс оттолкнул ее от себя и начал спешно одеваться. Когда осталось лишь завязать шейный платок и надеть камзол, он произнес:

– Надеюсь, ты все же одумаешься и перестанешь вытворять черт знает что! – А потом рывком влез в камзол и молча покинул спальню, напоследок громко хлопнув дверью.

Едва его шаги стихли в коридоре, напускная бравада улетучилась. Женщина передернула плечами, словно замерзла, и пошла к окну. По-прежнему не одеваясь, она раздвинула шторы, и в комнату заглянуло уже неяркое по вечеру солнышко. Оглянувшись по сторонам в поисках драгоценности, Вивьен заметила на полу блеснувшие камни, подошла и подняла смятое мужской рукой ожерелье.

– Такую вещь испортил… – равнодушно протянула она, положив искалеченную драгоценность на туалетный столик.

А Хольгрим действительно старый пень. Да к тому же еще потный и жирный, но он так нужен! Как бы она ни желала избавиться от Кларенса, но он пока оставался ей необходим. Все ее дела требовали больших затрат, а деньги, кроме как от него, взять было негде. Хотя нет, конечно, можно попросить у Германа, увеличивая свой долг, а вот этого ей как раз не хотелось больше всего на свете. Лучше уж любовников растрясать, тем более что с маркизом Мейнмором так все хорошо вышло.

Хотя Кларенс не такой уж и неприятный. Как он хорош, когда злится! Особенно в тот самый момент, когда…

Она откинула тягостные размышления о задании и, зажмурившись, довольно потянулась, подняв руки и привстав при этом на цыпочки.

Боже, как же хорошо, когда просто можно жить, не заботясь ни о чем! Когда-нибудь у нее все получится и она станет свободной. Когда-нибудь, но не сейчас…

Женщина опустилась на пол и, подхватив халат с кресла, накинула его на плечи.

Ладно, подумаем, какие карты имеем на руках: Френсис – будущий консорт – ее сводный брат, а она всего лишь сводная сестра – это козырь. А любовник, содержащий ее, – Кларенс – это уже битая карта, потому что его средства на исходе, – все спустил на подарки и развлечения. Да и кредиторы, узнав, что он все-таки стал наследником, активизировались, спеша урвать свой кусок. Значит, Кларенсу даем отбой. Большущий просчет с ее стороны, что своими выходками она закрыла доступ во дворец. А все те дурные гвардейцы! И чего они за ней поперлись? Вели себя как спятившие, потащили ее в королевскую оранжерею… Но ладно, что было, то было, поздно сожалеть.

Однако в скором времени ей удастся компенсировать эту потерю. За ней решил приударить Хольгрим – главный советник его величества по торговым делам. Когда он станет ее любовником, перед ней вновь откроются все двери. Значит, нужно избавляться от Кларенса поскорее.

Недели сменялись неделями, один урожай другим. За жимолостью пошла клубника, но с ней мы разделались быстро. Как я жалела, что в этом мире не существовало морозильных камер! Ведь тогда можно было бы заморозить все это. И если жимолость достаточно обобрать, пересыпать немного сахаром и в контейнере поставить в морозилку, то клубнику можно было взбить миксером с сахаром и в тех же контейнерах… М-м-м! Как же вкусна свежая ягода зимой! От себя могу добавить одно: из всех мороженых ягод жимолость – королева, она нисколечко не теряет во вкусе, как, например, та же смородина, но… Ах, почему же в этом мире не изобрели морозильные камеры?!

Клубнику тоже пришлось пускать на варенье, а еще я решила попробовать поставить домашнее вино. И теперь оно бродило в герметичных емкостях с отводом газов через трубочку, опущенную в крынку с водой.

После клубники подоспела черная и красная смородина. И если урожай красной был так-сяк и я его тоже решила перевести на вино, то от черной аж ветки на кустах гнулись! Пришлось перегонять ее на пятиминутное желированное варенье. Что же может быть проще?!

Все это время, пока шли ягодные заготовки, нас пару раз в неделю, а порой и чаще посещали святой отец и баронет. И если поначалу они приезжали вместе, то уже пару недель как баронет стал наведываться один. Он выдержал все возможные приличия, дабы не скомпрометировать даму, и теперь мог позволить себе являться единолично.

Когда он приезжал, мы с ним просто гуляли по саду, пили чай (баронет преподнес мне приличный запас первосортного чая) или сидели в беседке и говорили о чем-нибудь. Постепенно мы сдружились, и я даже пару раз была в его доме.

Надо сказать, его особняк оказался не чета моему флигелю, где я только наводила порядок. У него дом был в хорошем состоянии, с качественной, неброской отделкой, добротной теплицей и даже небольшой оранжереей, доставшейся ему от прежних владельцев.

Уж не знаю, как относился ко мне Джонатан и чего ждал, показывая мне свои владения (ведь он прекрасно понимал, что женщина может стать маркизой, только состоя в браке), но я сама воспринимала его лишь как хорошего друга. Нет, конечно, он делал осторожные попытки сближения, но, видя мою сдержанность, тут же отступал. Порой, после таких вот ненавязчивых поползновений, я даже корила себя за то, что не уступила…

Нет, а чего ждать-то?! Ни одной близкой души в этом мире, и опереться не на кого. Все сама да сама. Конечно, мои домочадцы поддерживали меня во всем, но решения-то принимала я! А мне так хотелось почувствовать себя женщиной: хрупкой, любимой. Чтобы кто-нибудь обо мне заботился, заслонил от всех трудностей. А Джонатан вполне подходил на эту роль, пусть даже временную.

И хоть что-то внутри меня предостерегало от опрометчивого шага, словно нашептывало «подожди, все еще будет», я, как рассудительное дитя двадцать первого века, жила не чувствами, а разумом, не велениями сердца, а логическими рассуждениями. И сейчас больше, чем быть любимой, мне хотелось, чтобы со мной рядом именно находился сильный мужчина. И такой рядом как раз был.

– Ваша светлость, говорят, у вашего племянника прекрасная супруга. Духовник его величества после встречи просто очарован ею.

Это произнес полный, даже излишне полный мужчина невысокого роста, про которого можно было бы сказать, если бы такое позволительно было произносить в обществе, что его проще перепрыгнуть, чем обойти. На красном лице больше всего обращал на себя внимание мясистый нос, покрытый красными жилами, маленькие глазки почти утопли в пухлых, запятнанных такой же сеткой жилок щеках. Плешь на макушке обрамляли седые волосы, по-прежнему обильно растущие за ушами и на затылке, по последней моде собранные в хвост. А зеленый, малахитового цвета камзол, в который был облачен мужчина, делал его похожим на раздувшуюся жабу. Расшитый золотом и крупными выпуклыми камнями, он еще более довершал это поразительное сходство, напоминая бородавки земноводного. Последним штрихом к портрету этого человека было то, что он сильно потел и непрестанно вытирал мокрый лоб расшитым кружевным платком.

Именно таков был главный советник его величества по торговым делам Марвел Хольгрим, граф Стоувер.

– Так что я бы посоветовал вашему племяннику вернуть ее в столицу, – продолжал говорить Хольгрим. – Поверьте мне, после этого он остепенится, ведь ничто не успокаивает мужчину так, как наличие рядом прекрасной супруги, – проникновенно вещал мужчина-жаб. – Все выходки, дебош, что он устроил у меня под окнами в министерстве… Я понимаю, горячая кровь, молодость, отсутствие супруги рядом, чтобы успокоить жгучее желание. Но… – И вдруг, оглянувшись по сторонам, шепотом добавил: – Вы уверены, что ваш племянник в здравом рассудке?

– Да как вы смеете?! – не выдержал герцог Коненталь.

Он и так-то не терпел этого напыщенного, разожравшегося и, по слухам, подворовывающего из казны наглеца, которого, впрочем, так и не смогли поймать за руку, а теперь, после грязных намеков, пятнающих честь его семьи и родственников, больше сдержаться не смог.

– Ох, простите, но я лишь забочусь о здоровье вашего племянника! – тут же пошел на попятную Хольгрим. – Недавно он вон что учудил у меня под окнами! Обвинял невесть в чем! Сквернословил, бил стекла… Пришлось звать охрану и выпроваживать его силой! А вы мне говорите, что я смею… Ваш племянник – одно сплошное беспокойство! – И заискивающим тоном продолжил: – Не лучше ли будет, если он уедет на лето и осень к супруге? Раз уж она у него занедужила. Или, может быть, захватив ее, они вместе отдохнут на водах? Там, говорят, так хорошо лечат нервическое.

Герцог был вынужден проглотить эту пилюлю молча. Если посмотреть отстраненно – Хольгрим прав на сто процентов. Кларенс в последнее время вел себя ужасно. Дорвавшись до скромных наследных капиталов, он уже умудрился почти все промотать. Скачки, бега, игральные салоны, где за вечер спускались десятки тысяч… А Вивьен? Эта девица была у герцога на особом счету. Потому что те же счета, копии которых ему приносили из ювелирных лавок, заставили бы понервничать и более крепких духом, нежели он, подорвавший свое здоровье на посту первого канцлера. Да если бы не Кларенс и его выходки, которые необходимо было прикрывать раз за разом, он бы давно попросил отставки.

Меж тем Хольгрим раскланялся, попрощавшись и пожелав всего самого наилучшего, и отправился по своим делам. А герцог заторопился домой.

Настроение у него, и до того бывшее не на высоте, после разговора с Хольгримом стало хуже некуда. Ему постоянно пеняли за Кларенса, обращали внимание на безобразное поведение племянника.

Кларенс и так не был идеалом для подражания, но когда около года назад познакомился с Вивьен… его словно подменили. Герцог понимал, что Кларенс влюблен в эту девицу настолько, что даже готов за нее жизнь отдать, а она… Она вертела им, как хотела, а сама тем временем вытворяла, что ей вздумается. А думалось ей… Порой складывалось впечатление, что она вообще не думает, а порой… Кто-то очень хитрый ее руками вел свою игру. Но вот только какую? Вот что хотелось бы знать его светлости.

– Дорогая! Я же могу вас называть «дорогая»? Ну почему вы сегодня со мной так холодны? Порой у меня опускаются руки и не остается никакой надежды хотя бы на малейшую взаимность.

– Джонатан, вы для меня были и остаетесь самым преданным и добрым другом.

Мы разговаривали с баронетом в тенистой беседке. Дейдра давно уже убрала чайную посуду, и теперь мы просто беседовали. По блеску в глазах мужчины, когда он приехал, я поняла, что сегодня что-нибудь обязательно произойдет. И вот в итоге…

Джонатан пересел ко мне поближе, придвинулся, завладел моей ладонью и начал задавать вопросы.

Нет, конечно же, я понимала, что раньше или позже это произойдет. Могу даже сказать больше: я не только допускала такое развитие событий, но порой и подталкивала к этому. Баронет – мужчина видный, не обремененный спутницей жизни. Если у него и была любовница, так только из его деревенских или прислуги, ведь против мужской природы не попрешь. А тут он добрых полтора месяца упорно ухаживал за мной, был неизменно любезен, даже помог на ярмарке, которая проводилась в самой крупной его деревне, купить мне два пони в хозяйство. Тут даже дура смогла бы понять, к чему все идет. А дурой я не была, но… Черт возьми! Что-то внутри меня сопротивлялось; едва приближаясь к опасной грани, я ощущала, как у меня обрубало все чувственные порывы, и вновь давала обратный ход. Порой я даже себя уговаривала: баронет – мужчина красивый и весьма обходительный. Так какого мне рожна надо?! Но нет, чуть ближе к койке, и во мне все отмирало.

– О-о, Аннель! И если вы считаете меня просто другом, то мое сердце… – Он приложил мою ладонь, которую по-прежнему держал, к своей груди. – Послушайте, как оно бьется!

На мгновение я оторопела.

– Джонатан, вы ли это? – произнесла я, когда смогла говорить. – До этого момента я считала вас довольно взрослым мужчиной, с отсутствием романтических порывов, так свойственных едва вышедшим в свет юнцам.

Баронет выпрямился, его взгляд утратил влюбленную поволоку, однако моей руки он так и не отпустил.

– Тогда, Аннель, вы, как никто другой, должны понимать меня. Я уже вышедший в отставку боевой офицер, покоривший немало сердец юных девушек и молодых дам, но вы… Аннель, вы необычны, вы притягательны и прекрасны. Я еще не встречал такой женщины, как вы. Если поначалу я счел вас милой соседкой и не более, которая на время уехала от супруга в эту глушь и все ждет, когда тот прибудет за ней и увезет к блеску столичной жизни, теперь я думаю о вас иначе. Вы не из тех ветрениц, которые предпочитают заниматься хозяйством только для вида, а в основном проводят время на никчемных балах. Вы настоящая, живая! Не глупая фарфоровая кукла, какими заполнены салоны столицы. Вы иная. И так незаметно вы прокрались в мое сердце… Я даже сам не понял, когда вы завладели им, Аннель! Не отвергайте меня, дайте мне хотя бы шанс, хоть малую надежду! Я понимаю, что меж нами всегда будет стоять ваш супруг, за которого вы вышли и с которым должны прожить всю жизнь, но прошу вас… Нет, я умоляю вас, хотя бы не убивайте надежду во мне! Для меня этого будет вполне довольно.

– Ох, Джонатан, – вздохнула я, а мужчина принял это за приглашение.

Он потянулся ко мне, нежно коснулся губами щеки и, тут же не теряя времени, закрыл мой рот жарким поцелуем. Я, помедлив, ответила и… и ничего не почувствовала: ни трепета в груди, ни круженья головы. В общем, поцеловалась как со столбом.

Видимо, мужчина ощутил это и отступил.

– Но учтите, я не сдамся, – предупредил он и, отпустив мою руку, встал со скамьи.

– Я и не сомневаюсь. – Я постаралась улыбнуться настолько ласково, насколько сейчас была способна, чтобы сгладить ситуацию.

Мы вместе прошли до его двуколки, и, поцеловав меня в щечку на прощание, Джонатан уехал. Я же осталась смотреть ему вслед.

Тихо тинькали птицы, даже кузнечики, казалось, и те умерили свой пыл и звенели не так яростно, как это делали после полудня.

– Все-таки вы позволили этому хлыщу больше, чем следовало? – раздался осуждающий голос Дейдры у меня за спиной.

Я обернулась. Женщина в простом платье, с повязанным поверх него длинным белым фартуком, в легких башмачках, сложив руки на груди, неодобрительно смотрела вслед двуколке.

– Неужто в любви признался?

Дейдра, как всегда, была верна себе: в каждом заезжем аристократе, даже имеющем невеликий титул, видела врага.

– Признался, – подтвердила я. Отрицать очевидное было бесполезно. – Но почему-то мне он не по сердцу.

– Ну это вы пока говорите, а потом как вскружит вам голову!.. – словно умудренная опытом старушка, вздохнула женщина. – Но полно воду в ступе толочь. У Меган уже все готово, и бабушка Фани перемыла все огурцы, теперь только вас дожидаются. А то пока этот смазливец от вас отвяжется… Пойдемте, все одно только вы рецепт знаете и только сами пробуете рассол.

И это было правдой. Несмотря на рецептуру, я предпочитала еще и попробовать рассол перед заливкой огурцов. Чтобы они получились вкусными, нужно, чтобы он по-особому щипал язык и чуточку горчил от соли, но в то же время сахар чувствовался…

Мы неспешно подошли к летней кухне, где за большим, накрытым чистой скатертью столом колдовали Меган и бабушка Фани, миз Кейт же сегодня занималась ужином, но вот-вот должна была присоединиться к нам.

Я, как и женщины, повязала передник и начала священнодействовать. Меган уже ошпарила дубовые бочоночки кипятком и, положив на дно половину листа хрена и зонтик укропа, плотненько укладывала в них вымытые и вымоченные перед этим в воде огурчики. Потом разрезала пополам пару средних зубчиков чеснока и бросила туда, кинула пару горошин душистого перца и три штучки черного, тоже горошком, и пару гвоздичек, а сверху накрыла все смородиновым листом и даже сделала пару заливок.

А я начала колдовать над рассолом. Я всегда солила по бабушкиному рецепту, который можно было охарактеризовать одной магической фразой – «три к двум». То есть три столовые ложки без горки соли и две сахара. Я любила, чтобы огурчики были в меру, чуть солонее малосольных, причем такие, чтобы их хотелось есть без остановки.

Его светлость герцог Коненталь возвращался домой в отвратительном настроении. Всю дорогу в экипаже он размышлял, чем же мог заинтересовать его племянник этого прохвоста Хольгрима. Но вдруг его осенило. А может, его заинтересовала Вивьен, и Хольгрим лишь желает удалить Кларенса от этой?.. Нет, не с его воспитанием так говорить о женщинах, но здесь следует все называть своими именами. От этой ненормальной потаскухи, которой едва ли не половина двора под юбки заглянула, причем от лакеев до маркизов.

И еще у его светлости назревал очередной разговор с племянником. Пока Себастьян в отъезде по делам короны и сопровождает его преосвященство епископа Тумбони (неизвестно, по каким делам они направились, его величество не изволил намекнуть даже ему – первому канцлеру и отцу), на Кларенса вообще управы не стало. Он все же опасался Себастьяна из-за должности и полномочий, коими тот обладал. Сын не пошел по его стопам, а свернул на иной, менее почетный и более опасный путь, но от того еще более важный для государства. А теперь, когда Себастьян в отъезде, Кларенс вовсе удержу не знал… О последней выходке племянника герцог слышал краем уха, ему даже толком не доложили. Видимо, расстраивать не захотели из-за возраста… Ох-хо-хо! Как же он постарел… Ведь в его должности возраст не важен, важна ясность ума и… репутация, которую Кларенс-то как раз и пятнает.

Его величество поручил герцогу запуск фабрик, принадлежащих короне… Уму непостижимо, зачем королю это?! Никогда под монаршей волей не находились фабрики. Это всегда было делом купечества или нуворишей из промышленной гильдии. А здесь королевские!.. И их запуск возложен на него. Все это так странно и непонятно, но весьма ответственно. А тут Кларенс со своими выходками треплет нервы!

Герцог уже не надеялся, что однажды тот образумится. Племянник оказался лишь никчемным пустоцветом, прожигающим жизнь. Так ладно бы просто прожигающим! Он вляпался в такую историю!!!

Единственная надежда вытащить племянника из этой ситуации теперь – Аннель. Она, конечно, надежда маленькая, поскольку редкая женщина может удержать своего мужа от опрометчивых поступков. К тому же племянник весьма своеволен и горяч. Но и Аннель хитра! Как она ловко сбежала в это имение. Ведь он узнал, что произошло на самом деле, только по прошествии двух месяцев, после случайной беседы с личным камердинером, который, в свою очередь, разведал от слуг. Но теперь он знает цену своей невестке. Теперь он попробует через нее найти управу на Кларенса, попытается уговорить ее. Наконец, подстроить все так, чтобы заставить сделать то, чего не удалось ему добиться зимой. Главное – занять этого шалопая и удалить из столицы на несколько месяцев. А Аннель пусть как хочет, так и выкручивается. В конце концов, титул маркизы дорогого стоит. Бедное житье в полуразваленном, не приспособленном для существования доме, да еще вместе со слугами, должно было пообломать ее спесь.

Герцог потребовал от сына, чтобы тот, невзирая ни на какие протесты, привез девушку в столицу.

Сейчас основной проблемой оставались Кларенс и его «подруга». Заняв племянника супругой, герцог надеялся выдворить его из столицы. И, пока Кларенс не вернулся, успеть всю вину за трастовый фонд Верингофов переложить на Вивьен. А там по обстоятельствам. Если удастся, то посадить ее в тюрьму для государственных преступников за растрату, а в самом мягком случае выслать обратно на родину, в этот забытый богом, но такой важный стратегически Ветон.

Меж тем экипаж подкатил к крыльцу фамильного особняка. Вышколенный лакей в ладно сидящей ливрее распахнул дверцу и согнулся в выверенном десятилетием поклоне, даже не показывая, что ему жарко на сумасшедшем июльском солнце.

Герцог, отдуваясь и обмахивая себя платком, с трудом выбрался из экипажа и, опираясь на резную трость с золотым набалдашником, стал подниматься по ступеням. У гостеприимно распахнутой двери в прохладе дома его уже ждал дворецкий.

– Ваша светлость, – начал докладывать он, – принесли несколько писем из канцелярии, одно пришло от графа Гринстоу, поступило несколько приглашений на ужин, а также одно письмо для маркиза Мейнмора.

– От кого оно, Бейкбор? – тяжело роняя слова, спросил его светлость.

– Аноним, ваша светлость.

– Подай сюда.

Дворецкий безропотно протянул герцогу неподписанный, довольно тонкий конверт. Тот внимательно осмотрел его – конверт был из простой, но весьма хорошего качества бумаги, без подписи и вензелей отправителя. Единственная надпись украшала его – «Маркизу Мейнмору».

Даже не задумываясь, герцог взял с подноса, на котором Бейкбор держал другие письма, нож для бумаг и резким движением вскрыл конверт. Оттуда выпал один-единственный листок. Дворецкий, несмотря на возраст, тут же согнулся, поймал его в полете и, не заглядывая, что же там написано, тут же протянул обратно его светлости. Герцог отставил лист на вытянутой руке и, подслеповато сощурившись, принялся читать.

По мере изучения текста лицо его багровело, а глаза под набрякшими веками начали метать молнии.

– Мерзавец, – прошипел его светлость, – самый настоящий мерзавец! – И, скомкав листок в руке, поспешно направился к лестнице, которая вела к апартаментам Мейнморов. Но, не дойдя до нее пары шагов, остановился и обернулся к дворецкому, который как изваяние застыл на пороге. – Кларенс дома? – хрипло, с придыханием из-за спешки спросил он.

– Да, ваша светлость.

– Корреспонденцию ко мне в кабинет.

– Как прикажете, ваша светлость.

После этих слов герцог поспешил подняться по лестнице, а дворецкий с по-прежнему идеально прямой спиной направился на половину герцога Коненталя.

Его светлость торопился по длинным коридорам, движимый единственной мыслью, и мысль эта была далеко не миролюбива. После всех сегодняшних событий у него осталось только одно желание – придушить Кларенса за все его выходки, а особенно за то, что он связался с этой девицей.

Горничные, встречавшиеся на пути метавшему громы герцогу, затравленно шарахались в стороны и еще долго смотрели вслед, не рискуя сойти с места.

Кларенс находился у себя в апартаментах. Лежа на софе в гостиной в распахнутой на груди рубашке и бриджах и закинув ноги на ручку, с ленивым интересом просматривал какую-то книгу. Услышав шаги и стук трости, он даже не соизволил подняться и принять более приличествующую для беседы позу, а лишь повернул голову на звук.

– Дядя? – спросил он, на мгновение оторвавшись от книги и снова уткнувшись в нее, словно она была ему жутко интересна. – Чем обязан?

– Встань! – рявкнул герцог. Небрежный внешний вид племянника оказался последней каплей, переполнившей чашу его терпения.

– Мы с вами не на плацу, – холодно заметил Кларенс, даже не думая менять положения. – Не вы ли как-то меня упрекали в солдафонстве, а теперь ведете себя точно так же.

– Еще пара слов в подобном тоне, и я самого тебя в солдаты отправлю! – зарычал тот. – Отпущу кредитные вожжи, и ты у меня в долговой яме сгниешь или в пехоте последним золотарем служить будешь!

– Фу, – скривился маркиз, однако поднялся и даже придал своему облачению менее расхристанный вид. – Если вы настаиваете…

– Настаиваю?! Да я требую, чтобы ты вел себя прилично! Я устал, что мне все кому не лень пеняют на твое поведение! О твоих выходках только и говорят столичные сплетники! Недавно духовник его величества епископ Тумбони говорил мне, как он в королевской часовне, прямо перед тем как туда должен был прийти на моленье сам король, застал тебя с этой развратной девицей, где вы занимались…

– Не смейте называть Вивьен развратной! – взвился Кларенс, не выдержав.

– Так вы занимались не чем иным, как развратом! – еще сильнее напустился на него герцог. – А сегодня Хольгрим посмел озаботиться вопросом твоего умственного здоровья и позволил себе заметить, что ты ведешь себя неподобающе! Да мне уже перестали докладывать, что ты вытворяешь, дабы не расстраивать!..

– Кто посмел озаботиться?! – как-то нехорошо спросил Кларенс. – Хольгрим?! Эта старая жирная свинья, которая тянет руки к моей…

– О-о-о! Я так и знал! Советник торгашей все же залез к ней под юбку! То-то он так желал спровадить тебя в деревню! Но хоть в одном он прав!

– Я раздавлю Хольгрима, как навозного жука! – рычал Кларенс. Лицо его приобрело дурную красноту, а жилы на шее вздулись.

Зато его дядя неожиданно успокоился. Он окончательно понял, что главный советник его величества по торговым делам всего лишь хотел заполучить эту девицу к себе в любовницы и таким неловким способом пытался устранить соперника. Впрочем, все бы ничего, если б не это злополучное письмо, которое он по-прежнему сжимал в руке.

– Никого ты не раздавишь, – холодно ответил герцог и, проковыляв к креслу, тяжело опустился в него.

– Еще посмотрим! – продолжил угрожать маркиз.

Теперь он походил на разъяренного тигра в клетке, который мечтал вырваться на свободу, но его сдерживали прутья – его дядя. И с ним ему, увы, еще приходилось считаться.

– Посмотрим… – уже несколько неувереннее повторил Кларенс.

– Ничего ты смотреть не будешь, – спокойно возразил тот. – Ты немедленно начинаешь собирать вещи и завтра же с утра отправляешься за своей супругой. Можешь в ногах у нее валяться, как угодно прощения просить, но чтобы к началу августа ты доставил ее в столицу. А после, как я и хотел, вы отправитесь в свадебное путешествие к морю, в Валиаццу, а потом оттуда в предгорья Соусенда, в эту глушь, где проведете не менее полугода.

По мере того как дядя высказывал свои требования, к маркизу вновь возвращалась уверенность.

– А больше вы ничего не хотите?! – с издевкой поинтересовался он.

– Еще я хочу, чтобы к тому моменту твоя супруга забеременела!.. Если тебе это вообще удастся…

– Вам надо, вот вы и старайтесь! Я надеюсь, что к сегодняшнему дню она уже начала чахнуть и мне осталось ждать немного. Так что с полутрупами возиться я не намерен, дорогой мой дядюшка!

– Ах, ты не намерен?!

Несмотря на жару, царившую на улице, в гостиной, казалось, даже стало прохладней от стужи, прозвучавшей в голосе герцога. Кларенс вздрогнул в преддверии нехороших вестей.

– Тогда я отдаю тебя на растерзание всем дедовым кредиторам, раз ты теперь у нас ПОЛНОПРАВНЫЙ маркиз Мейнмор, а также назначаю расследование по пропаже части векселей и залоговых бумаг из всем известного негосударственного трастового фонда. А еще я лишаю тебя прав проживания в моем особняке, и с завтрашнего дня ты можешь ночевать хоть под забором. С утра я приостановлю выплату по содержанию подаренных мною же конюшен, конфискую всех жеребцов, поскольку они были куплены на мои деньги и на документах стоит мое имя, как лица, оплатившего их. Отберу у тебя два ландо и экипаж. И не рассчитывай на материны драгоценности. Зная тебя, одну часть она положила в сейф в банк на мое имя, а другую отдала на хранение мне, и они являются залоговым капиталом – то есть стоят столько, сколько ты мне должен.

– Если вы начнете расследование, то погубите и свою репутацию, – уже совсем неуверенно попытался возразить Кларенс.

Перспектива, нарисованная ему герцогом, откровенно говоря, пугала. Он не ожидал, что настолько много задолжал.

– Ты мне ее уже погубил, – мрачно заметил Коненталь и швырнул в племянника смятый листок. – Так что поздно опасаться…

Кларенс никак не отреагировал на бумажку, упавшую у его ног.

– А что я получу, если все же уеду из столицы?

Сейчас его интересовала только выгода. В том положении, в котором он оказался, оставалось лишь торговаться, то есть продать себя подороже.

– Я оставлю все в прежнем состоянии, сохраню все подарки и заплачу часть дедовых долгов.

– Все долги!

– Часть, – отрезал герцог.

– Какую? – быстро поинтересовался маркиз.

– Треть – вполне немалая сумма от суммы всего долга. Ты должен быть и за это благодарен.

Кларенс задумался. Ему ужасно не хотелось уезжать из столицы, равно как и тащить сюда эту пришлую особу, которую он использовал, чтобы получить наследство. Да ему и видеть-то ее постную физиономию не хотелось, не то что заделывать ребенка! Хотя в тот раз на балу она показалась ему ничего, вполне сносной, хоть и тощей, в отличие от привычных красоток. А тяжелая жизнь в усадьбе, наверное, превратила ее в совершеннейшее пугало.

Ах, как все хорошо он продумал! И теперь дядя требует!.. Черт бы его побрал с долгами! Вот сдох бы он и его разлюбезный сынуля, от взгляда которого порой мороз по коже продирает, и тогда бы все деньги достались ему… А может, стоит над этим подумать?..

– Не слышу ответа, Кларенс?! Что ты решил? – вырвал его из раздумий вопрос дяди, заданный ледяным тоном.

– Хорошо. Я поеду за ней завтра же.

– Вот и отлично! – немного повеселел герцог. – Сейчас я оставлю все по-прежнему, а когда родится твой первенец – уплачу треть долга.

С этими словами его светлость, опираясь на трость, с трудом встал и направился к выходу. А взгляд Кларенса наконец-то упал на тот самый злополучный лист, который и вызвал сегодняшнюю бурю. Резкими движениями, словно мог этим отомстить бумаге за случившееся, он развернул листок и принялся читать. Но что бы там бы ни было написано, то, что произвело неизгладимое впечатление на герцога, совсем не задело маркиза. Он недовольно, как ненужную бумажку, отшвырнул письмо и, зло прошипев: «Бредни все это, не посмеют! А Хольгрим не посмеет тянуть к ней лапы», подхватил камзол и вылетел прочь из гостиной, а потом и из особняка.

Спустя какое-то время дверь в гостиную маркиза отворилась, и зашел мужчина хлыщеватого вида, но уже немолодой, с залысинами и несколько набрякшими веками. Обведя взглядом комнату, он подошел к диванчику и закрыл небрежно брошенную маркизом книгу, потом наклонился и поднял с пола смятый листок. Расправив его, он начал читать:

«Милорд, хочу уведомить вас, что знаю, кто именно виновен в непрозвучавшем деле с некими бумагами, которыми вы намеренно завладели, а потом имели возможность проиграть, сделав неудачную ставку в игорном доме в Чатстоуне. А также еще желаю добавить, что мне известно, что ваш родственник, преступив границы своих должностных полномочий, не огласил вашу причастность к вышеуказанному инциденту. На основании всего вышеперечисленного я прошу вас немедленно покинуть город, в противном случае я дам огласку данным сведениям».

Перечитав текст пару раз и наконец-то продравшись сквозь смысл высокопарных слов, камердинер милорда Мейнмора довольно ухмыльнулся. Будет у него тайное письмецо на черный день. Не ровен час, погонит его светлость милорда, и окажется слуга вместе с ним на улице. А так у него будет хоть какой-то прибыток при увольнении, который можно получить хоть с того же герцога, хоть с маркиза.

Жизнь на деревенских просторах налаживалась. За мной ухаживал пусть и не любимый, но весьма приятный не только внешне, но и галантный в обхождении мужчина. И хотя где-то в глубине души я понимала, что ситуация временная, но думать об этом совершенно не хотела. Я старалась проводить с ним побольше времени.

Тяжелая жизнь, какой она была, когда мы приехали сюда, осталась в прошлом. Да, работать приходилось, но теперь жилы никто не рвал, а может, уже привыкли, но у меня появилось время на себя, на какие-то свои нужды. Джонатан привез мне пару книг в духе романов сестер Бронте, и я с удовольствием их прочла.

По вечерам мы с женщинами шили, и у меня теперь была пара летних платьев, пусть не таких красивых, как принято в столице, но не менее изящных. И, переодевшись к вечеру, я могла позволить себе отправляться с Джонатаном на прогулки в его двуколке или неспешно бродить с ним по тропинкам, бегущим по весьма живописным холмам.

Ах, как они были красивы на закате! Садящееся солнце золотило небосклон, и разнотравье приобретало совершенно невероятные оттенки. Нежной розовой дымкой в ложбинах цвел клевер, тысячелистник вдоль тропинок пах одуряющее, а кузнечики звенели так громко, что порой даже заглушали собеседника. Воздух был чист и напоен множеством ароматов. От этого хотелось дышать полной грудью, так, чтобы закружилась голова. Чтобы все заботы остались где-то там далеко, а может быть, уплыли от меня в эту бескрайнюю небесную лазурь, подернутую перистыми облаками. Хотелось не думать о завтрашнем дне, не беспокоиться, что где-то там есть ненавистный супруг и его дядя со своими хитрыми замыслами. Мне хотелось быть здесь и сейчас.

– Аннель, вам удобно? – раздался ласковый голос. Я лежала и мечтательно смотрела в небо.

Нехотя повернув голову, я взглянула на сидящего рядом на одеяле Джонатана. Он внимательно смотрел на меня. Я вновь вернулась к созерцанию небес.

Он уговорил меня отправиться на пикник, и сегодня ближе к вечеру, когда солнце уже не так немилосердно пекло, мы, взяв корзинку со всякой снедью, прогулялись до ближайшей рощицы на холме.

– Вполне, – выдохнула я.

– Может, вам подложить под голову мой камзол? – предложил он. – Погода весьма располагает, а он все равно лежит без дела… И простите меня, что не предусмотрел и не взял маленькую подушечку.

– Все в порядке, Джонатан, – рассеянно протянула я.

Мне было так хорошо, что даже не хотелось говорить. Но мужчина, как истинный джентльмен, аккуратно свернул камзол в подобие подушки и наклонился ко мне. Приподняв меня за плечи одной рукой, другой тем временем положил камзол на одеяло.

– Думаю, так вам будет гораздо лучше, – тихо произнес он.

Я ухватилась за его сильное плечо, чтобы было удобнее. Наши лица оказались так близко, что на щеке чувствовалось его дыхание. Еще миг, и Джонатан осторожно, словно боясь спугнуть, потянулся ко мне. Я выдохнула, и он накрыл своими губами мои…

Поцелуй казался нежным и долгим. Джонатан не напирал, но и не давал одуматься. Он целовал. И от ласкового соприкосновения губ слегка кружилась голова, хотелось… Просто чего-то хотелось.

Чтобы было удобнее, я положила вторую руку ему на плечо, и это словно послужило для него разрешением. Он немного крепче, но бережнее сжал меня в своих объятиях, а поцелуй из осторожного превратился в упоительный.

– Аннель, – прошептал он мне в припухшие от поцелуя губы, – я…

– Ш-ш-ш… – Я осторожно коснулась его щеки. – Не говорите ничего…

Тогда он вновь потянулся ко мне, но я чуть отклонила голову в сторону.

– Здесь не место… И не время, Джонатан.

– Но я не теряю надежды. Помните об этом.

Его дыхание всколыхнуло на лбу прядку волос, выбившуюся из прически.

– О да, Джонатан. Я помню.

Он нежно поцеловал меня в висок, еще немного задержав в объятьях, а потом опустил обратно на одеяло.

Я прерывисто вздохнула. Оказалось, я сдерживала дыхание, пока баронет меня обнимал. В столь же прерывистом вздохе Джонатана мне послышалось легкое разочарование, и он вытянулся на одеяле, положив голову подле моей руки. Ну что ж, на то он и мужчина, чтобы хотеть большего… а я – женщина, чтобы остановить, когда пожелаю.

Я запустила пальчики в его шелковистые волосы и принялась ласково перебирать их, играть прядками. На короткий миг он накрыл мою ладонь своей и, поднеся к губам, поцеловал, а после, довольный, вернул обратно.

Всю дорогу в экипаже Кларенс рвал и метал. Мало того, что дядя заставляет его отправляться за этой молеподобной супругой, так еще и Вивьен! О-о-о! Она ведь обещала, что больше не станет даже пытаться встретиться с Хольгримом!.. Говорила, что будет только с ним!.. Обещала! А выходит, что эта жаба Хольгрим дядиными руками пытается убрать его с пути?! Не выйдет! У него ничего не получится! Он не позволит Вивьен даже думать о нем! Он ей устроит! Да он придушит ее! Чтобы умоляла, чтобы на коленях ползала и клялась, что никогда не посмеет ни с одним Хольгримом, ни с одним гвардейцем, ни с… Ни с кем, кроме него!

Раздался свист, и экипаж начал останавливаться. Взбешенный Кларенс уже высунулся в окно, чтобы задать трепку нерадивому вознице, но увидел, что рядом с его экипажем катит открытое ландо, в котором сидит Эдгар, граф л’Оверколь со своей супругой – милейшей Жозефин, или, как он ее ласково называл, Жозефой, а напротив них не кто иной, как Арман, маркиз Тровелли.

– Добрый день! – приветственно помахал Кларенсу Эдгар. – Ты чего спешишь как на пожар? Случилось что-нибудь ужасное? Неужели вновь конюшня?

Правила приличия требовали ответить, и Кларенс, скрипя зубами, попытался отговориться от друзей:

– Так… Кое-что спешное…

Но тут в разговор решила вмешаться милая Жозефа:

– Милорд, тогда зимой я была ужасно огорчена, что из-за своего положения не смогла появиться у вас на приеме и не познакомилась с вашей супругой. Эдгар рассказывал мне, как она прелестна и обходительна, и я даже начала задумываться, а не разонравилась ли ему… – Граф попытался что-то возразить, но супруга легонько хлопнула его веером по руке и рассмеялась: – Дорогой, ты же знаешь, что я шучу! – И, вновь обратившись к Кларенсу, продолжила: – А как я сожалела, когда узнала, что маркиза занемогла и удалилась в деревню, дабы поправить здоровье! Надеюсь, ей уже лучше и она скоро присоединится к нам?

Кларенса перекосило.

– Не знаю… Нет… – попытался что-то выдавить из себя он, но, так и не справившись с норовом, в итоге рявкнул: – Да я понятия не имею, что с ней! И знать не хочу! Понятно?!

Друзья опешили, а леди л’Оверколь вовсе побледнела и часто-часто замахала веером, чтобы отогнать резко подступившую дурноту.

Увидев супругу в таком состоянии, Эдгар заволновался не на шутку. Он достал из корзинки, что стояла на сиденье рядом с Арманом, небольшую фляжку и серебряный бокальчик. Налив в него бурой жидкости, он протянул Жозефе. Женщина безропотно выпила лекарство.

Лишь когда супруге немного полегчало, мужчина перевел не предвещавший ничего хорошего взгляд на Кларенса.

– Милорд, – чопорно произнес он. – Я прошу вас проехать с нами в… скажем, в парк, дабы меж нами наконец-то состоялся давно назревающий разговор. Я считаю, что далее его откладывать уже нельзя.

Холодный взгляд Армана, так же недобро смотревшего на маркиза, только подтверждал слова друга.

Жозефа попыталась что-то возразить, и Эдгар тут же поспешил заверить ее:

– Дорогая, мы всего лишь переговорим меж собой. Не волнуйся, дуэли не будет.

– Ты обещаешь? – слабым голосом спросила женщина.

Эдгар лишь наклонился к ней и запечатлел на губах легкий поцелуй, а потом выбрался из ландо.

– Будешь ждать нас на главной аллее парка Харингтон, – приказал он напоследок своему лакею, сидящему на козлах. – Только езжай по теневой стороне, а то леди нездоровится на такой жаре. – И обратился к Арману: – Ты со мной?

Тот даже не соизволил ответить, только поцеловал руку леди л’Оверколь и выбрался из ландо.

Кларенс, по-прежнему сидя в своем экипаже, несколько пришел в себя от гнева. Сообразив, что только что натворил, и поняв, что с ним никто больше шутить не собирается, он побледнел.

Эдгар распахнул дверцу экипажа и первым забрался внутрь, Арман не отставал. Задержавшись на подножке и приказав лакею: «Поедешь медленно к парку Харингтон… Пошел!» – нырнул следом.

Кларенс пытался унять нервную дрожь, напротив него устроились бывшие… уже бывшие друзья.

– Да не трясись ты так, – наконец не выдержал Эдгар. – Никто тебя протыкать не собирается. Хотя следовало бы!

Кларенс после этих слов постарался сдержать облегченный вздох. Эдгар был чемпионом королевского клуба и лучшим поединщиком на саблях в городе. Он неизменно выходил победителем из рубки на черте.

– Этот разговор назревал давно, Эдгар прав, – добавил Арман. В его голосе слышалась та же метель, которая словно оставила след в цвете его волос. – С начала зимы ты ведешь себя самым непонятным, я бы даже сказал, странным образом. Если ранее ты оправдывал все свои выходки тиранией дяди и невозможностью найти себе спутницу жизни – мы верили. И даже помогли тебе. Но теперь… Это ни в какие ворота не лезет, Кларенс!

– Твои отвратительные дебоши! Непонятные загулы с Вивьен! – продолжил за друга Эдгар. – И пусть она сестра Фрэнсиса – супруга ее высочества, однако это не дает ей никаких прав. Еще немного, и ее вышлют из страны. Так отчего ты тянешься за ней? Ты же говорил, что твоя любовь к ней уже в прошлом, и даже собирался устраивать свою жизнь?! А что в итоге? У тебя великолепная жена, вдобавок «назначенная судьбой»! Не каждому такое счастье дается. Но ты, вопреки разуму, продолжаешь вытворять черт-те что!

– Моя жена – это не ваше дело, – попытался вяло отрезать Кларенс.

– Не наше, – согласился Арман. – Но жениться, чтобы сразу же пуститься в загул?.. Нет, конечно же, такие случаи часто встречаются, если брак по расчету или жена дурна собой. Но здесь?! Ты же сам уверял нас, что Аннель тебе нравится и ты счастлив, что встретил ее…

– Меня совсем не волнуют твои отношения с супругой, – перебил друга Эдгар. – Меня возмущает то, как ты сегодня посмел ответить моей жене. Ты слышишь – МОЕЙ! Твоя репутация начинает бросать тень на нас – твоих друзей. Многие скоро начнут считать, что мы с тобой одного поля ягоды. А я никогда не опозорю славное имя графов л’Оверколь.

В экипаже воцарилось короткое молчание, во время которого Эдгар смотрел в окно. На скулах его играли желваки, словно он принимал нелегкое решение. Арман невидяще уставился в противоположную стену. Только бегающий взгляд Кларенса, который то останавливался на лицах друзей, то перескакивал куда угодно, лишь бы не видеть их, выдавал, что на короткое время в нем проснулась совесть.

– Несмотря на давнюю дружбу меж нами и нашими фамилиями, – тяжело роняя слова, начал Эдгар, – несмотря на то безмерное уважение, которое я испытываю к твоей матушке и дяде – герцогу Коненталю, тебе – маркизу Мейнмору – я отказываю от своего дома. – Грозная фраза прозвучала и, казалось, повисла в воздухе каменной глыбой. А граф продолжил: – Прошу, больше не наноси нам визитов и, в свою очередь, не приглашай к себе в дом. Мы не придем.

– Я поддерживаю графа л’Оверколя и, в свою очередь, сообщаю тебе, что и от дома Тровелли тебе тоже отказано, – подхватил Арман. – Однако это не касается твоей супруги. Она мне показалась весьма милой особой и может навещать нас с сестрой когда вздумает.

Кларенса начало трясти.

– Вы… Вы… – пытался членораздельно произнести он, однако ему это плохо удавалось. Но наконец, кое-как справившись с захлестнувшей его яростью, он смог выдавить: – Вы помешались на этой ублюдочной нищебродке, о которой я даже слышать не могу, не то что видеть! Скорее бы она сдохла в этом разваленном именье! Чтобы провалилась в ад и горела там вместе с моим папенькой, составившим такое завещание!

– Что ты несешь?! – только и смог вымолвить граф, пораженный его словами.

– Я не несу! Я просто мечтаю, чтобы она там поскорее сдохла! Ясно вам?!

Кларенс уже кричал, его снова обуяла ярость:

– И я никуда не поеду! Ноги моей там не будет! И плевать, что скажут по этому поводу старый маразматик и его добропорядочный, ходящий с вечно пресной рожей сын, который только и может, что прикрывать королевскую задницу от огрехов! И вы, заботливые друзья, способные на самом деле заботиться лишь только о себе, выметайтесь немедленно отсюда! Ноги моей не будет в ваших домах! Никогда! Слышите меня – никогда не будет!

Экипаж остановился. С ровными, ничего не выражающими лицами друзья покинули его.

– Гони в Степент-Холл! – выкрикнул Кларенс.

Возница взмахнул вожжами, визгливо крикнул: «И-й-и-ха-а!» Лошади ударили в галоп, и экипаж сорвался с места, унося с собой скандального маркиза.

– Мне совершенно не нравится, что творит Кларенс, – осторожно начал Арман. Они с Эдгаром медленно направились к распахнутым воротам парка, в который то и дело въезжали экипажи и ландо всех видов и отделки. – И мне не особо нравится, что я оказался к этому делу причастен, – продолжил он.

Граф согласно кивнул.

– Мне тоже не по себе оттого, что я виновен в несчастной судьбе этой девушки. Аннель ни в чем не виновата и ничем не заслужила такой жизни. Кларенс настоящий мерзавец, раз может творить такое. Мы мужчины, а значит, ответственны за жизнь своих жен. – Тут мужчина невольно улыбнулся, припомнив милую Жозефу, когда она баюкала малышку Кати. – Нельзя все оставлять в таком состоянии.

– И что ты предлагаешь?

– Думаю, что кто-то из нас должен отправиться в эту усадьбу и навестить бедную маркизу Мейнмор. Не думаю, что Кларенс позволяет ей жить в роскоши. Нужно хотя бы узнать, как ее здоровье на самом деле и можем ли мы помочь ей в ее бедственном положении.

– Мне не удастся, – тут же покачал головой Арман. – Сестру Клариссу пригласили на летний праздник в усадьбу Загроу, и на следующей неделе она едет туда. Я ее сопровождаю.

– Она метит заключить удачную партию? – улыбнулся Эдгар.

– У графа Загроу трое сыновей, и, несмотря на то что титул достанется только одному, другие двое тоже могут составить завидную партию. Граф им всегда поможет и обеспечит. К тому же все юноши неглупы и сделают хорошую карьеру при дворе. А Клариссе уже восемнадцать – она большая девочка, пора подумать и о браке.

– Я тоже не смогу покинуть столицу, – покачал головой граф л’Оверколь. – Жозефа до сих пор не может оправиться после рождения малышки Кати. Доктор рекомендовал ближе к осени свозить ее к морю… Я не могу оставить ее.

– Может, тогда попросить Натана и Мартина съездить к ней? Они не обременены женами и сестрами…

– У Мартина есть брат, – заметил Эдгар.

– Да, младший, – фыркнул Арман. – Только ему все равно, дома ли старший. Он еще вовсю сосет материнскую грудь. И говорят, что вторая жена барона Истбрука уже понесла следующего.

– Но…

– Нам до этого никакого дела нет, – закончил со смехом за графа друг. – Кормить такую прорву отпрысков – это исключительно личное дело барона Истбрука. А Мартин с удовольствием вырвется из дома, подальше от громко пищащего нового члена семьи. Он как раз недавно на это сетовал.

– А Натан? – спросил Эдгар. – Как он? Я у него не был уже давно… Я даже не видел его с того вечера, когда мы собрались верхами в парк.

– Зато он был у меня вчера и жаловался, что его замучила своими просьбами тетка. Родная сестра его матери вернулась с минеральных вод и теперь всех донимает рассказами, что она вот-вот помрет. Мое же мнение таково – она крепка, как добрый мерин, и не помрет еще четверть века как минимум, однако всех еще столько же времени будет доводить своими «предсмертными» стонами. Так что Натан тоже, думаю, не откажется.

– Когда сообщишь им? Ведь чем скорее мы…

– Да завтра же! Зачем таким орлам томиться в неволе?!

Мужчины зашли в парк, и теперь граф л’Оверколь выглядывал свое ландо.

– А ты не думаешь, что нам следует как-то помочь маркизе? – рассеянно предложил он, рассматривая экипажи.

Наконец его лицо просияло, он отыскал свой и супругу в нем, которая оживленно болтала с какими-то двумя дамами, прогуливающимися пешком и теперь стоящими возле распахнутой дверцы ландо. Дамы прятались под кружевными зонтиками и из-за жары усиленно обмахивались веерами.

– Можно, – согласился Арман. – Я смогу выделить полсотни без ущерба для себя.

– Тогда и я так же сделаю, – согласился Эдгар, направляясь к своему ландо.

Маркиз Тровелли поспешил следом.

Вивьен негодовала. Приказания, снова непонятные приказания, которые она должна была выполнить! Герман, старая су… О! С каким бы удовольствием она бы сейчас выцарапала ему глаза. Его снова не устроило то, что она сделала, то, что раскопала! Пусть бы сам ехал сюда и искал! Так нет же. Сидит в безопасности, штаны протирает и еще смеет ей выговаривать, что она ведет себя вызывающе: «Ви, моя девочка, умерь свой пыл. Ты чрезмерно обращаешь на себя внимание. Перестань провоцировать скандалы, стань незаметной и примерной, хотя бы на время…» Девочка моя! Как же!.. Гнида, так бы и удушила!

В стену полетела щетка для волос, а за ней одно за другим и все остальное, что стояло на туалетном столике. Лишь когда все предметы оказались на полу, женщина успокоилась и продолжила расшифровывать письмо.

Афера получилась на загляденье удачной: во-первых, Кларенс замаран заодно с герцогом, во-вторых, она осталась при хороших деньгах. Вот пусть теперь дядюшка отмывает свою родню, прикрываясь должностью первого канцлера, и тем самым увязает еще больше. А векселя, якобы проигранные Кларенсом, стали ее приятной наградой за те унижения, что она терпит от всех этих заносчивых индюков, от снобов и выскочек, что считают себя белой костью, хотя сами вышли из тех же свинопасов и торгашей углем. А-а-а! Чтоб они все в аду вечно горели!..

Дальше Герман выговаривал ей, что сведений недостаточно и нужно найти еще какую-то старую бумагу, оставленную якобы аж самой королевой Флоренс Пришедшей. Нужно достать это что-то совсем убийственное, чтобы сопредельные государства, так жаждущие заполучить удобные бухты Ветонского залива в свои загребущие ручонки, наплевали на союз двух старых родов и вновь потянулись к спорной земле.

Да какое ей дело, что нужно политиканам этих вшивых стран?! И что так важно для Германа, для паршивого, нудного?.. Несмотря на злость, которую она так тщательно лелеяла в себе, так пестовала ее, пришел все тот же застарелый страх, когда ее, совсем юную, как ненужную обузу, отправили в закрытый пансион, а там… Эти серые стены, эта убогая кормежка и учителя-надзиратели, беспрестанно твердящие, какой именно должна быть истинная леди. Эта холодность, жестокость и порки… А потом как лучик счастья – дядюшка Герман (именно так он тогда назвался). Он забрал ее с собой, показал хорошую жизнь, а вскорости, вернув обратно в пансион, так же ласково попросил кое-что узнать у одной из девочек, учениц пансиона, про ее отца. И когда она отказалась, он устроил… Да тогда порки, которые применяли учителя для воспитания сдержанности, показались ей раем…

Он ломал ее. Ломал, переделывая под себя, творил послушное орудие, которое должно беспрекословно выполнять все, что бы он ни приказывал. Теперь-то она понимала это, находясь уже в полной от него зависимости.

Потом выпуск из пансиона. Один дом, другой… Ее представили ко двору курфюрста Полишевни. И вроде старый маразматик ею даже заинтересовался, и тут же, как чертик из табакерки, появился Герман. И она увязла еще глубже. Сведения, украденные бумаги, подсунутое письмо…

Вивьен горько усмехнулась. Уже тогда Герман знал, что матушка, вышедшая за великого герцога Ветона и родившая ему сына (ведь недаром ее в шесть лет отправили в этот чертов пансион), собирается договориться и выдать Френсиса за наследницу, чтобы наконец-то объединить земли. И он сделал долгосрочный, но весьма верный ход.

А теперь… Да она никто, она…

Женщина едва не завыла от осознания своей беспомощности. Она скована Германом по рукам и ногам, и шанса вырваться из западни нет. Пока нет. Но она придумает и обязательно найдет выход. А пока нужно всего лишь потерпеть, подождать удобного момента и выполнить очередную «просьбу» урода Германа – советника соувенского государя.

В дверь затарабанили, практически срывая ее с петель. Вивьен на мгновение замерла, а потом начала судорожно запихивать расшифрованное письмо в секретер.

– Открой! Открой немедленно! – Она узнала голос Кларенса. – Я желаю знать, где он?!

– Принесла же нелегкая, – прошипела женщина, уже менее спешно складывая бумаги в потайной ящик. – Какого черта ему надо?!

– Вивьен, я требую – немедленно открой, или я вынесу эту дверь!

Не отрываясь от уборки, женщина произнесла сонным голосом:

– Дорогой, это ты?!

– Открой немедленно! – взвыл за дверью маркиз, и там же послышался второй голос – это был ее дворецкий мистер Гроу:

– Милорд, успокойтесь. Леди отдыхает и велела ее не беспокоить…

– Пошел к черту, старый пень! – закричал Кларенс, перебивая его, и удары в дверь возобновились. Еще немного – и защелка не выдержит.

Запихнув последний подозрительный клочок бумаги, женщина поспешно окинула взглядом комнату и, смяв кровать в доказательство того, что она спала, поспешила открыть дверь.

– Где он?! – Это первое, что выкрикнул маркиз, врываясь в спальню.

– Кто он? – ошарашенно произнесла Вивьен: она совершенно не понимала, чего хочет Кларенс.

Отшвырнув ее в сторону, тот начал метаться по комнате, выискивая мифического соперника. Все происходило точь-в-точь как в старых пьесах, которые их обязывали читать в пансионе.

Дворецкий застыл на пороге, не поднимая глаз на хозяйку. Та стояла в одной лишь нижней сорочке и полупрозрачном пеньюаре. Он попытался было направиться к Кларенсу, чтобы выдворить его, но Вивьен махнула рукой, останавливая.

– Так кого ты ищешь?! – высоко вздернув подбородок и сложив руки на груди, с вызовом спросила она. – Может быть, тебе помочь и мы поищем вместе?

Лишь окончательно убедившись, что, кроме них троих, в спальне никого нет, тот несколько успокоился.

– У меня к тебе серьезный разговор, – отрывисто бросил он, не спуская недоверчивого взгляда с длинных и плотных портьер.

– Может быть, ты выйдешь, я оденусь, и внизу, в гостиной?.. – попыталась предложить женщина, но Кларенс моментально взъярился:

– И чтобы он мог спокойно уйти, пока я сижу внизу?!

– Да кто ОН?! – не выдержала Вивьен. В последнее время в общении с Кларенсом ей приходилось прилагать все больше усилий, чтобы говорить ровно, а не выдворить его вон. – О ком ты все время твердишь?!

– Я… – Так ничего конкретного и не смог вымолвить маркиз. Из-за отсутствия соперника настрой на немедленное выяснение отношений угас.

– Тогда объясни спокойно: ради чего ты сюда ворвался, устроил все это представление? – продолжала напирать женщина. – И тогда я выслушаю тебя.

Взглянув на нее, словно только увидел, словно только что до него дошло, где он оказался, Кларенс глубоко вздохнул и, задержав дыхание, словно это помогало прояснить ему разум, произнес:

– У нас с тобой назрел серьезный разговор, но не при нем, – тут он кивком указал на дворецкого, замершего на пороге.

Вивьен поколебалась немного, решая, можно ли спокойно остаться с маркизом наедине или все же ей понадобится помощь, но наконец определилась:

– Мистер Гроу, покиньте нас.

Дворецкий, смущаясь, поднял вопросительный взгляд на хозяйку, но та кивком подтвердила свое распоряжение.

– Если леди понадобится, то я внизу, – произнес он, предупреждая таким образом Кларенса, что помощь у его хозяйки находится всегда близко, и только после этого удалился.

Заперев дверь за дворецким, Вивьен поглубже запахнулась в мало что скрывающий пеньюар, а после недовольно воззрилась на Кларенса:

– И ради чего ты все это устроил? Чтобы повеселить меня? Или встряхнуть? Так я отвечу: первое тебе не удалось, а вот второе – вполне.

Кларенс взъерошил волосы, окончательно растрепав их, и напоследок, проведя рукой по лицу, словно стряхивал что-то неприятное, выдохнул:

– Ну и денек сегодня! Сначала дядя устроил мне показательную порку, потом письмецо подкинули, а напоследок Эдгар с Арманом откололи такое! Ладно… – Тут он внимательно посмотрел женщине в глаза: – Вивьен, у меня один-единственный к тебе вопрос: с кем ты имеешь связь, кроме меня?

– Да что ты заладил, с кем да с кем?! – тут же взвилась женщина. – Я тебе уже сотню раз повторяла, что я свободная жен… – Но, увидев мгновенно перекосившееся лицо любовника, осеклась – в таком состоянии Кларенс был способен на все. – Господи! Да ни с кем, Кларенс! Слышишь меня?! Ни с кем!

– А Хольгрим? – тут же спросил тот.

– Я просто хотела тебя позлить! – мгновенно нашлась Вивьен и продолжила вдохновенно врать: – Он сунул мне эту побрякушку, надеясь расположить к себе. Я взяла… Отчего ж не взять? Но спать-то с ним я не собиралась! – Но, видя недоверчивое лицо мужчины, продолжила: – Это он хочет, чтобы я стала его любовницей, но я-то совершенно не хочу! А украшение что?! Я его продала – лишние деньги никогда не помешают.

Кларенс несколько расслабился:

– А гвардейцы?

– А что гвардейцы? – изумилась Вивьен. – Они были пьяны… Мы все были пьяны… О боже! Кларенс, я была пьяна и дурила! А они были настолько пьяны!.. Да у них бы не встал! Они на забор помочиться не могли, так их шатало! Мы лишь расколотили оранжерею!

– Но молва…

– А что молва?! Если я завтра скажу, что у твоего дядьки выросли рога и копыта, и половина двора все точь-в-точь повторит, то это же на самом деле не будет правдой?!

Кларенс облегченно выдохнул и уселся прямо на кровать.

Вивьен расслабилась – похоже, ей удалось заболтать этого сумасшедшего.

– Знаешь, а я все понял, – неожиданно вымолвил Кларенс. – Сегодня дядя сказал мне все это только для того, чтобы разлучить нас. Да, именно так, я уверен в этом. – И, неожиданно вытянув руку вперед, поймал женщину и дернул ее на себя.

Вивьен не удержалась на ногах и упала Кларенсу на грудь.

– Вот так-то лучше, – протянул он и, не давая ей больше вставить ни слова, закрыл губы жарким поцелуем.

– Ви, ты знаешь, а ведь у меня есть еще одна проблемка, – расслабленно произнес Кларенс, поглаживая пальцами женщину между лопаток.

Отзвуки сладостной бури прошли, но они продолжали наслаждаться прикосновениями друг к другу.

– Какая? – так же лениво спросила Вивьен.

Она лежала на животе, обняв подушку, и, прикрыв глаза, блаженствовала.

– Похоже, мне придется ехать за женой и возвращать ее обратно.

– Зачем тебе это нужно?

– Дядя заставляет. У него идея, чтобы я обрюхатил ее, проведя полгода вне столицы.

– Правда? – От удивления женщина даже слегка приподнялась. Неужели сбудется то, что ей хотелось?

– Да, он все трясется из-за этого дурацкого фонда… Думает, что если я уеду, то он по-тихому спустит все на тормозах…

Женщина перевернулась на спину и посмотрела на Кларенса.

– И ты выполнишь его требования? – спросила она.

– Не знаю, – пожал плечами тот. – Но он пообещал лишить меня содержания, выгнать из дому и спустить кредиторов.

– Он прямо так и пообещал? – уточнила Вивьен.

– Ну да, ворвался сегодня ко мне и устроил разнос. В итоге, как бы я ни не хотел, но, похоже, придется отправляться за этой ведьмой. А она знаешь какая невзрачная?..

Но Вивьен его больше не слушала, а лишь придавала лицу заинтересованное выражение. Его эмоционально окрашенный треп был абсолютно неважен. Главное то, что он отстанет от нее.

– …но я не поеду, – закончил фразу маркиз, мигом вырвав женщину из задумчивости.

– То есть как это? – мгновенно вскинулась она.

– Для меня все дядькины угрозы ничто! – отмахнулся Кларенс. – Главное, чтобы Хольгрим не смел тянуть к тебе свои грязные лапы!

После этих слов Вивьен едва не застонала. Столько трудов, и все насмарку!

А Кларенс продолжал:

– Мне даже шантажисты не помеха. Нас с тобой никто не сможет разлучить.

– Какие шантажисты? – не поняла та.

– Да принесли мне тут какое-то глупое письмо, пытались шантажировать, – пояснил мужчина. – Требовали, чтобы я покинул столицу… Не обращай внимания. На меня угрозы таких бумагомарак не действуют!

Вивьен вновь откинулась на подушки.

«Идиот! Какой же ты идиот! – хотелось крикнуть ей. – Любой мало-мальски вменяемый человек прежде всего должен спасать свою шкуру, а не разглагольствовать с глупым видом, лежа нагишом в кровати!»

Она так старалась, сочиняла это дурацкое послание, рассчитывая, чтобы оно попало в руки именно герцогу. Она надеялась, что, прочтя его, Коненталь все-таки сможет надавить на племянника и отослать его куда подальше. Вот тогда бы ей стало намного легче! А то своими безумными выходками Кларенс отпугивал от нее всех нужных людей, рушил все ее связи. Даже Марвел, уж на что толстокожий тип, но все еще сторонился ее.

– А может, тебе лучше уехать? – осторожно предложила Вивьен.

– Нет! – отрезал Кларенс, повышая тон. – Я не поддамся ни на чьи провокации. Я всегда буду подле тебя.

– Но где ты будешь тогда жить? – продолжила свои попытки женщина.

– Что-нибудь придумаю, – беспечно отмахнулся он.

Июль подходил к концу. Стояла необычайно жаркая погода, но дожди, словно по заказу льющие с постоянной периодичностью, спасали положение. Поспевало все. За ночь огурцов нарастало столько, что мы уже замучились их солить. Черную смородину снимали ведрами. Варенье, желе, вино… Да мы ее даже мариновали, чтобы потом зимой подать к мясу. Подходили перчики. Пошли первые раннеспелые помидорки. Мои поначалу опасались их есть, но, видя, как я трескаю их за обе щеки со сметаной и солью, осмелели и теперь еще и боролись со мной, кто снимет первую пробу с нового сорта.

Я научила бабушку Фани и миз Кейт готовить лагман, жаркое в томатной заливке, и… горячие бутерброды. Нельзя сказать, что я могу гордиться этим привнесенным блюдом в мир, но… что сделано, то сделано.

Я продолжала встречаться с Джонатаном, так и не позволяя ему большего. Порой бессонными ночами меня подмывало решиться на все, однако, когда дело почти доходило до конца, я его останавливала. В общем, дальше страстных поцелуев у нас так и не зашло.

Сегодня был особенно жаркий день. Я аж взмокла, поливая огород. Агна убежала к Дорриванам за сметаной, которая, как назло, кончилась, а поесть на обед пампушки хотелось именно с ней.

Я таскала лейку за лейкой, ноги все перемазались, вода плескала на подол, когда я вытаскивала ее из бочки, и юбку было уже хоть отжимай. Требовалось полить морковку, пока солнышко не сдвинулось и не попало на нее. Меган пыхтела за мной следом, едва успевая бегать туда-сюда. Питер уже выл, поворачивая колодезный ворот и выплескивая, наверное, тысячное по счету ведро за сегодня в бочки.

Работа кипела вовсю, когда к нам прибежала запыхавшаяся, но весьма бледная Агна.

– Ед… – попыталась сказать она. – Ед… Там… там… – Но у нее ничего не выходило.

– Себастьян? – спросила я.

Уж очень похоже проходило его появление в поместье, но девушка лишь отрицательно помотала головой.

– Епископ?

Снова отрицательный ответ. Лишь когда Питер вытащил новое ведро и она сделала несколько глотков воды, Агна смогла говорить.

– Хуже! – выдохнула она, утираясь. – Друзья милорда пожаловали.

– Кто? – не поверила Меган.

– Чьи друзья? – не поняла я.

– Да мужа вашего – маркиза Мейнмора, – ошарашила нас всех Агна. – Я к Дорриванам в ворота шасть, уже почти закрыла, но смотрю – что-то на дороге у тех всадников рожи больно знакомые. Пригляделась – мама родная! Так это же не кто иной, как сэр Мартин и сэр Натан.

– А ты откуда знаешь, что это они? Что именно друзья маркиза? – не поверила Меган.

– Да мне ли их не знать?! – вскинулась Агна. – Мне им даже как-то пришлось подавать блюда вместе с Дженкинсом. Я канапе заносила следом, а потом бисквиты. И очень всех хорошо рассмотрела.

– С кем, с кем?! – не поверила Меган.

– Дженкинс – лакей у нас такой был. Ты в доме два года всего работаешь, а я уже четыре. Так вот Дженкинс…

Но я перебила ее:

– Значит, ты точно уверена, что это Кларенсовы дружки?!

– Ну да, – кивнула девушка. – Двое из неразлучной семерки.

Мне сразу стало нехорошо. В груди неприятно екнуло, словно перед бедой.

– А что им здесь надо? – спросила я в надежде, что Агна хоть немного прояснит ситуацию.

На мою радость, девушка кивнула, но она – радость – была весьма преждевременна.

– К вам приехали. Они как раз дорогу у народа на улице спрашивали. А потом к святому отцу подались – как раз спешивались возле его дома. Ну, я нырнула мышкой под окно… У отца Митчелла как раз по жаре все окна открыты. Так они вашим здоровьем интересовались. Но до конца я дослушивать не стала – припустила сюда, только пятки засверкали.

– Ох, мамочки! – едва не взвыла я, хватаясь за голову. – Только этого мне не хватало! Где я их принимать буду? И где спать укладывать? Флигель-то так до конца и не достроен…

Но потом я похолодела, вспомнив пожелания Кларенса, когда он отправлял меня сюда. Я едва ли не с мольбой посмотрела на Меган. Но девушка точно так же была растеряна и, судя по закушенной губе и бледноте лица, вспомнила то же, что и я.

– В смерти вашей удостовериться приехали, – прошептала она.

Я судорожно кивнула.

– Не дождутся! – тут же с возвращающейся уверенностью ответила она.

– Но… – попыталась я что-то сказать, хотя сама не знала, что именно.

– Мы докажем им, что с вами все в порядке! – твердо заявила она.

– А может, не будем доказывать? – как-то неуверенно предложила Агна. – Помните, как мы тогда с гвардейцами?.. Они ведь взаправду были уверены, что миледи больна.

– Зачем нам это?! – возмутилась ее словам Меган. – Надо наоборот!..

– Так они тогда убедятся, что все идет как надо, и не будут беспокоить миледи, – стала оправдываться девушка. – А то скажут, что все хорошо, а потом сам маркиз сюда раз – и приедет…

После ее слов я едва не взвыла, потом резко взяла себя в руки и начала отдавать приказания:

– Так, слушаем внимательно!..

Нам хватило получаса, чтобы придать моей едва обставленной комнате вид комнаты умирающего человека. Во-первых, мы занавесили все окна плотными старыми шторами, чтобы создать сумрак. Во-вторых, заставили мужчин затащить в нее из других помещений кучу всякой мелкой мебели вроде стульев, положив их один на один. Сгрудили стол и кушетку, завесив все старыми тряпками и чехлами. Закрыли вновь открытые комнаты, какие-то замаскировали покрывалами, вроде ковры у нас на стенах такие, другие задвинули шкафами. Всем этим мы создали вид захламленного жилища, словно ничего и не делали по его улучшению. Во всяком случае, на первый взгляд именно такое должно было создаваться впечатление, а заодно следовало дать понять гостям, что тут останавливаться негде. Попутно благодаря перетаскиваниям все привели в такой беспорядок, что это только ухудшило вид жилья.

А потом девушки занялись мной. Отмывать мои грязные ноги было уже некогда, так что хотя бы лицу попытались придать болезненный вид. Не знаю, как они собирались этого добиться, но…

– Муки! – прокричала Меган.

– Сажи и золы! – вторила ей Агна.

В оставшееся время до визита гостей мне выбелили лицо, натерли под глазами и щеки серой золой, на голову водрузили невероятный ночной чепец, губы намазали маслом, а потом аккуратно присыпали той же золой. В итоге из меня получилось невероятно бледное пугало с растрескавшимися губами и запавшими щеками и глазами.

– Вам бы только гримерами в Голливуде работать, – пробормотала я, разглядывая свое отражение в ручное зеркальце.

Только любоваться на себя мне долго никто не дал. Примчался взмыленный младший сын Порриманов, поставленный на карауле.

– Уже в воротах! – замахал он.

Меня, в чем была, прямо с мокрым подолом, только фартук грязный стащили, запихнули в кровать, и едва успели укрыть по самую шею, как во входную дверь вежливо постучали.

– Миледи, вы только посильнее кашляйте, когда они к вам войдут, – предупредила меня напоследок Меган и вышмыгнула из комнаты. Я осталась в одиночестве потеть под стеганым одеялом.

Все, что мне оставалось, это лежать, надеяться, что «грим» не потечет от жары, и подслушивать.

Похоже, дверь открыла Меган и завела незатейливый разговор с выяснением, кто такие благородные господа и что они желают от хозяйки, которая изволит отдыхать. Представление ею было разыграно мастерски. Я порой даже думала, что ей бы в театре работать – такой талант пропадает. Потом, после беседы с приезжими, она зашмыгнула обратно в комнату и громко, явно для находящихся по ту сторону двери, поинтересовалась:

– Миледи, вы уже встали? – И тут же шепотом: – Покашляйте.

Я честно попыталась, но вышло не особо. Очень сложно кашлять, будучи совершенно здоровой.

Меган скривилась и стала делать отчаянные жесты и гримасы, чтобы я повторила погромче, но это у нее вышло так потешно, что я едва не расхохоталась. Зато от усилий сдержать смех я подавилась и действительно раскашлялась. Девушка довольно показала мне большой палец, а после, открыв дверь, пригласила посетителей в комнату.

С яркого света в полумрак вошли двое мужчин, внимательно вглядываясь в окружающее. Лишь притерпевшись к освещению, они увидели стоящую у противоположной стены кровать. Сделав пару шагов по направлению ко мне, они внезапно сморщились и с опаской остановились. Я не поняла, почему это произошло, но старательно продолжала разыгрывать умирающую.

– Что с миледи? – осторожно уточнил один из них, русоволосый парень с правильными чертами лица, у которого под левым глазом был небольшой шрамик. Я узнала его: он тогда был в парке вместе с Кларенсом.

– О! – драматически заломила руки Меган. – Миледи давно нездоровится. Еще с зимы. – И шепотом специально для них добавила: – Чахнет. Похоже, чахотка у нее.

Я поняла, что нужно подать какие-то признаки жизни. Поэтому я пошевелилась и слабеющим голосом поинтересовалась:

– Меган, кто пришел? – и напоследок закашлялась. Одеяло предательски начало сползать.

– Это друзья милорда, – пояснила девушка и обратилась к мужчинам: – Вы можете подойти, поговорить с ней, а то так далеко ей трудно общаться. – И уже в сторону: – Хотя я бы не советовала. Заразная она.

Естественно, мужчины даже с места не двинулись, а я, вцепившись изнутри в одеяло – ручки-то после поливки у меня были не совсем чистые, – вновь постаралась правдоподобно закашляться. Вышло не очень. Одеяло продолжило предательски сползать.

Услышав мой неправдоподобный кашель, Меган тут же нашлась:

– Ох, совсем из сил выбилась бедняжка. Всю ночь так кашляла, так кашляла! И кровь уже горлом идет…

И тут в комнате появился новый персонаж:

– Что здесь происходит?!

Это вошел отец Митчелл. За его спиной я разглядела потрясенное лицо Джонатана.

– Святой отец! – тут же нашлась Меган. – Похоже, сегодня вы зря пришли. Она еще жива. Отпевать не нужно, но, возможно, завтра…

Никогда в жизни я не видела настолько шокированного человека! Лицо пресвитера вытянулось, а рот приоткрылся из-за того, что челюсть самым натуральным образом отвисла. Джонатан точь-в-точь походил выражением лица на пресвитера.

Друзья Кларенса, естественно, обернулись, чтобы посмотреть на пришедших, а я в это время уселась на кровати и принялась семафорить отцу Митчеллу и Джонатану, чтобы они не выдавали меня и вообще хранили молчание. Одеяло рухнуло на пол, и я судорожно склонилась за ним. На шум начали оборачиваться друзья Кларенса, но Меган, стоявшая ко мне боком, увидела мои кульбиты и вцепилась ближайшему в рукав.

– Это святой отец Митчелл, – указала она на пресвитера, – он с самого начала болезни поддерживает миледи, навещает ее и даже проводит в последний путь.

Естественно, мужчинам пришлось и дальше смотреть в ту же сторону.

– А это сосед по имению, баронет Эйрли, – продолжала Меган. – Он тоже навещает миледи… – И без какого бы то ни было логического перехода поинтересовалась: – О! А вы же останетесь у нас с ночевкой? Тогда, возможно, вы подежурите у постели миледи?.. Или…

Будь благословен Джонатан, который в этот момент предложил:

– Господа могут остановиться у меня. Мое поместье в приличном состоянии, и у меня найдется пара гостевых комнат.

Пока друзья Кларенса благодарили баронета, я наконец-то справилась с бунтующим одеялом и улеглась как ни в чем не бывало. При этом все мои манипуляции были прекрасно видны пресвитеру и Джонатану, но незаметны стоящим спиной мужчинам.

Потом все внимание вновь обратилось на меня. Мужчины сочувствующе повздыхали, однако с места так и не сдвинулись, потом один неожиданно достал из-за пазухи кошель и протянул Меган:

– На нужды миледи… ну вы сами знаете какие… – смущенно произнес другой, симпатичный, внешне чем-то напоминающий Себастьяна, разве что кость была у него потоньше и сложение более изящное.

Меган мгновенно сунула кошель в карман на переднике, а потом, указав на дверь, произнесла:

– Миледи весьма слаба, ее сильно утомляют посетители.

И тут я поняла, что, если я хоть что-то не объясню Джонатану и святому отцу, они по неведению расстроят мне весь замысел!

– Святой отец, – пробормотала я, – прошу… Баронет…

Меган, умница, сообразила:

– Миледи просит, чтобы баронет и святой отец подошли к ней, а вы… Пойдемте на воздух, благородные господа. Вы с дороги. Я налью вам чудесного морса из свежих ягод.

Поскольку в комнате было невероятно душно и мужчины уже истекали потом, они радостно согласились.

Когда мы остались втроем, я с облегчением откинула одеяло.

– Какого черта?! Прошу прощения, святой отец, – не выдержал Джонатан. – Аннель, что это за представление?! Я чуть в обморок не хлопнулся, увидев вас, похожую на труп! Хотя я боевой офицер и повидал всякое, но… – Он поперхнулся. – Господи, да чем у вас так гадостно пахнет?!.

– Джонатан, отец Митчелл, прошу вас! – взмолилась я, вставая с постели. У пресвитера, когда он увидел меня, вот так загримированную, но в совершенно обыденной одежде, брови на лоб полезли от удивления. – Не выдавайте меня! Святой отец, я понимаю, что вы не можете обманывать, но, пожалуйста, не говорите ничего. Обещаю! Едва они уедут, я вам все объясню. Но если сейчас изобличить мою ложь, то меня ждет именно такая участь, которую я тут разыгрывала.

Святой отец подумал, но нехотя кивнул.

– Лгать я не стану, ты права, дочь моя, однако промолчу. Но ты…

– Я расскажу, обещаю! Ничего страшного от вашего молчания не случится. Им вы просто спасете меня. А вас, Джонатан, я прошу лишь об одном: напустите побольше тумана и… постарайтесь, чтобы эти люди как можно скорее уехали. Они друзья моего супруга, который прислал их сюда, чтобы убедиться, при смерти ли я. Я лишь разрешила поверить им в это.

Джонатан, в отличие от пресвитера, согласился сразу, и они покинули комнату. Я же осталась сидеть на постели и гадать, можно уже смывать весь этот боевой раскрас или еще нет.

Друзья Кларенса вскоре уехали в сопровождении Джонатана, а я смогла выйти из комнаты на свежий воздух и умыться. Пресвитер сидел в беседке, пил чай и, похоже, жаждал моего рассказа. Пришлось спешно привести себя в порядок, а потом, попросив у него соблюдать тайну, словно я была на исповеди, рассказала правду об отношениях с моим супругом и о том, что он хотел от меня на самом деле.

– За такие деяния Господь наказывает людей, – покачал головой отец Митчелл. – Раньше я считал разводы богопротивным делом и одобрял, что они запрещены в нашем государстве. А после описания вашей ситуации… Да… Я вряд ли буду столь же убежден. – И в глубокой задумчивости покинул усадьбу.

Я вернулась в комнату и… едва не задохнулась от отвратного запаха.

– Кто разлил по полу протухшую цветочную воду из вазы?! Как я теперь в этой комнате спать буду?! – взвыла я, выскакивая наружу.

– Зато они к вам ближе не сунулись, – заявила довольная Меган. – Здорово я придумала, ведь правда же?!

С Джонатаном я объяснилась на следующий день, когда дружки супруга уехали восвояси.

Его светлость герцог Коненталь схватился за сердце, когда главный казначей лорд Аберель предоставил наградные списки офицеров, участвовавших в Обвальдской битве. Всех их, около полутора сотен человек, следовало наградить из специально учрежденного негосударственного трастового фонда Верингофов. И пусть Кларенс похитил только часть средств, где-то треть, однако урон, нанесенный фонду, оказывался невосполним. А тут предстояла такая огромная выплата!

На следующий день, когда пришло требование от короля предъявить отчетность о деятельности фонда, герцогу стало совсем плохо, и он слег. Два дня доктора не отходили от его постели, опасаясь апоплексического удара, но все обошлось.

Когда на следующую неделю после долгого отсутствия Кларенс как ни в чем не бывало заявился домой, Коненталь даже спрашивать не стал, почему тот не поехал за женой. На это у него попросту не хватило душевных сил.

А еще через неделю, когда склоки на тему фонда достигли апогея и его светлость всерьез стал задумываться об отставке, в дом явились друзья племянника, но с визитом не к Кларенсу, а к самому Коненталю. Не в силах удивляться, герцог принял их.

К нему в кабинет зашли Мартин Истбрук и Натан Коель. Мартин, русоволосый парень, а Натан, чем-то отдаленно напоминающий его сына Себастьяна, были ребятами замечательными, и герцог знал их с детства.

Сначала он расспросил про их родителей и только потом поинтересовался, что же привело к нему молодых людей. И от того, что они поведали, герцогу вновь стало плохо.

Еще пару дней спустя, когда его светлость смог спускаться из комнаты, он наконец-то поймал Кларенса.

– Ты знаешь, что твоя супруга больна?! – спросил он.

На что тот весьма зло ответил:

– Да неужели?! То есть я скоро стану вдовцом? Вот счастье-то… Венок ей, что ли, на могилку прислать заранее?..

И тогда герцог не выдержал. Махнув на племянника и его несчастную супругу рукой и выдав через помощников свое высочайшее разрешение на расследование растраты в фонде, подал в отставку по состоянию здоровья.

Себастьян возвращался в столицу. Дела у его преосвященства епископа Тумбони вроде бы сдвинулись с места, промышленники согласились встретиться с ним в полном составе. Находиться в Рейвеле Себастьяну уже не было никакого смысла, все зависящее от него он выполнил, поднял все связи, поручил кучу дел агентам и теперь со спокойной совестью ехал домой. Погода была чудесной, дорога ровной, а сопровождающие его гвардейцы переговаривались между собой, порой подтрунивая друг над другом. Вроде все было хорошо, можно даже сказать, отлично, однако что-то нет-нет, да порой тревожило Себастьяна. В принципе, если подумать, он мог бы себе ответить, а точнее, признаться, но как раз до сути докапываться не хотелось.

Когда планировалась поездка его преосвященства в Рейвель и отец, узнав о ней, попросил сына заехать на обратном пути и силой забрать Аннель из усадьбы, уже тогда Себастьян стал ощущать незначительное беспокойство. А теперь, после того как он все переиначил (конечно же, выполняя только волю короля) и, захватив весьма внушительную сумму из своих денег, направился в усадьбу по дороге в Рейвель, все окончательно смешалось.

Даже не верилось в то, что смогла сотворить Аннель в запущенной усадьбе, хоть Себастьян и увидел все собственными глазами. Девушка вложила столько сил, столько старания… Даже нелепый наряд, в котором он в первый раз заметил ее на дороге, лишь подчеркивал ее стремления. Ни одна из известных ему леди не стала бы вот так надрываться от зари до зари наравне со слугами, имея при этом в кармане почти сто монет золотом. Да чего там?! Ни одна известная леди не отказалась бы от предложения отца. Те бы, поняв, что нужно герцогу, выторговали бы у него для себя еще какие-нибудь блага и отправились бы с Кларенсом на моря. А Аннель не поехала.

И теперь Себастьян возвращался домой и все думал, заехать вновь на денек-другой в усадьбу или нет? С одной стороны, он узнает, что еще сумела сотворить эта предприимчивая леди, а с другой – опять-таки выполнит поручение его величества и присмотрит за ней. И может, даже… Нет, только поручение его величества, только оно толкает его в Адольдаг, а не что-либо другое.

Одолеваемый подобными мыслями, когда до усадьбы оставалось рукой подать, маркиз распрощался с гвардейцами сопровождения. Приказав им отправляться обратно в столицу с депешей, сам он свернул на проселочную дорогу и пустил жеребца быстрой рысью.

Суматоха после визита друзей Кларенса наконец-то улеглась, однако мне еще долго пришлось объяснять отцу Митчеллу, а в особенности Джонатану, почему я так сделала.

– Аннель, не может же быть, чтобы ваш супруг был такой уж тиран! – все повторял пресвитер, словно я не рассказывала ему, что да как.

В ответ я всего лишь разводила руками.

– Вы ведь вступили в брак перед Богом и людьми! – продолжал святой отец. – Ведь вы же по своей воле… Он же по своей воле…

– Вы же прекрасно слышали, что говорил тогда епископ Тумбони. Брак этот…

Джонатан же допытывался о несколько иных вещах:

– Вы совсем не любите его, Аннель? Ни капельки?

– Нет, – качала я головой, повторяя, наверное, в сотый раз.

– Значит, ваше сердце свободно?

– О да, Джонатан, оно свободно… даже и по сей день.

Однако, как всегда, последних слов баронет предпочел не услышать. Он все плотнее осаждал меня, а я уже готовилась сдаться. Джонатан – порядочный человек и, я подозревала, будет отличным любовником. Будучи в этих делах не совсем новичком, опыта я большого не имела. Прежде у меня был всего один мужчина, за которого я по глупости едва не выскочила замуж… До сих пор рада, что не выскочила!

Все мои домочадцы ничего мне про наши встречи и прогулки не говорили, однако неодобрения ни у кого, кроме Дейдры, я не замечала. Меган, несмотря на Питера, так и вовсе тоскливо вздыхала, глядя на баронета, как поклонница, которая вздыхает, рассматривая постер любимой звезды.

Наступила середина августа. По утрам становилось холоднее, помидоры поспевали вовсю, а огурцы, наоборот, отходили. Я скоро планировала начать заготовку лечо, икры и всего прочего, для чего требовался томатный сок или паста. Ну а пока было свободное время, и я проводила его с Джонатаном.

И вот сегодня мы пили чай в доме (на улице был уж очень неприятный и промозглый ветер, обещавший затяжной дождь), все куда-то разошлись, дети унеслись по каким-то своим делам в деревню, и мы остались в доме практически одни. Лишь на заднем дворе старший мистер Гивел палил небольшой костерок, и от этого через неплотно прикрытые оконные рамы тянуло дымком.

Джонатан отставил чашку с недопитым чаем, встал и решительно подошел ко мне. Я в удивлении подняла глаза. Он так же молча протянул мне руку. Я приняла ее. А потом все закружилось в вихре событий… Он поднял меня на ноги, крепко прижал к себе. Пряди на виске всколыхнулись от его бурного дыхания.

– Аннель, не мучайте меня больше! Прошу! – горячо зашептал он, не отпуская меня. Его пальцы блуждали по спине, даже сквозь плотную ткань платья и сорочку я очень отчетливо ощущала его прикосновения. От чувственных касаний по коже пробегали жаркие волны. – Я мужчина… Простите меня, если сможете, за такие слова, но я мужчина! И я не в силах испытывать больше такую страсть и не иметь возможности ее утолить! В последнее время я вижу, что и вы ко мне неравнодушны… Аннель?!

В его голосе звучали и жар обещаний, и мольба исстрадавшегося, и я не выдержала. Забыв об осторожности, забыв обо всем, я решилась.

Отклонившись назад, я подняла на него глаза, а он в них все прочел.

– Аннель! – только и смог прошептать он и припал к моим губам.

Поцелуй закружил нас обоих. Я все же потеряла голову и как утопающий вцепилась в отвороты камзола Джонатана, одновременно чувствуя, что под рубашкой как сумасшедшее бьется его сердце, а кожа невероятно горяча. Оторвавшись от него на миг, я судорожно вздохнула, а потом потянулась вновь и, чуточку прикусив за нижнюю губу, продолжила поцелуй. Джонатан не то зарычал, не то застонал, но его ладони, оставляющие огненный след на моей спине, заскользили еще чувственнее, еще плотнее прижали меня к нему.

– Аннель… – прохрипел он, на секундочку оторвавшись от моих губ. – В спальню?..

Я смогла лишь махнуть рукой по направлению к ней, язык мне уже не повиновался. Джонатан подхватил меня на руки и…

– Я бы не советовал вам делать этого! – приморозил нас к месту ледяной голос.

Я задохнулась, узнав его владельца, а Джонатан не растерялся. Так и не опустив меня на пол, он мгновенно вернул себе самообладание и холодно поинтересовался:

– А вы, собственно, кто? И какое вам дело до того, что происходит меж нами?

Однако Себастьян – а это был именно он, в заляпанных грязью дорожных ботфортах, какой-то пропыленный и измотанный не только внешне, но и где-то глубоко внутри, – не ответил. Он лишь внимательно смотрел на меня, как бы спрашивая о чем-то.

Щеки обожгло жаром, я поняла, что покраснела.

– Немедленно отвечайте, кто вы такой?! И по какому праву вы врываетесь в частное владение?! – продолжал спрашивать Джонатан, так и не получив ответа.

– У меня на это есть все права, – ответил Себастьян, отрывая взгляд от моего лица и переводя его на Джонатана. – В свою очередь, я хотел бы поинтересоваться, что ВЫ здесь делаете и кто, собственно, ВЫ такой?

Джонатан вздрогнул, словно его осенило.

– Аннель, это ваш муж? – осторожно прошептал он, однако по-прежнему на пол так и не опускал.

Я лишь отрицательно мотнула головой и уткнулась ему в плечо, пряча от стыда лицо. Боже! Как же мне было стыдно, как нелепо все получилось… У меня даже голос перехватило, и оставалось объясняться только жестами.

– Я его родственник, – сухо проинформировал баронета Себастьян, догадавшись, о чем тот меня спрашивал. – Маркиз Коненталь, кузен ее супруга.

Тогда Джонатан демонстративно перехватил меня поудобнее.

– Тогда какие у вас могут быть к нам претензии? – с вызовом спросил он. – Думаю, вы прекрасно осведомлены об отношениях меж супругами…

– Вы так и не представились, – холодно заметил Себастьян.

– Баронет Эйрли, третий сын графа Эйрли, капитан в отставке, – вынужден был произнести Джонатан.

– Капитан Эйрли… – как-то задумчиво протянул Себастьян. – А не тот ли капитан Эйрли, про которого в его полку ходили легенды, что он не пропускал ни одной юбки? И, насколько мне помнится, у него даже была дуэль с майором Мердоком из-за его жены, которую он застукал в собственной кровати с этим наглым капитаном?

Джонатан смутился. Мне стало еще более неловко, и я попыталась сползти с его рук. Он тут же поставил меня на ноги, однако от себя не отпустил, а прижал к своему боку.

– Вы прекрасно осведомлены, – сжав зубы, процедил Джонатан.

– Зато вы, похоже, не очень, раз имеете наглость ухлестывать за этой леди, – резко ответил Себастьян. – Если бы вы были осведомлены, то не стали бы даже на расстояние пушечного выстрела приближаться к жене маркиза Мейнмора, невестке герцога Коненталя – первого канцлера короля.

Если эти слова и произвели впечатление на Джонатана, то этого он не показал.

– А теперь отпустите миледи и отойдите от нее, – продолжал Себастьян, опершись о дверной косяк, где и стоял до этого на протяжении всего разговора.

– Выйдем и продолжим беседу во дворе? – угрюмо предложил Джонатан, нехотя усаживая меня обратно на диван. Я сама находилась в полуобморочном состоянии и пока не была способна предпринять хоть что-нибудь.

Но Себастьян, нехорошо ухмыльнувшись, лишь покачал головой:

– С вами, боевым офицером, победившим на дуэли и уложившим почти на два месяца на больничную койку майора Мердока, который выигрывает один сабельный поединок из трех у самого Эдгара л’Оверколя? Я пока еще в своем уме. И думаю, мы обойдемся без поединка за красивую леди, поскольку сама леди сейчас немного поразмышляет и укажет вам на дверь. Ведь так, Аннель?

Услышав последние слова Себастьяна, я возмутилась до глубины души, и этот гнев дал мне силы сказать:

– Джонатан, прошу извинить меня, но мы объяснимся с вами позже. А теперь оставьте нас, мне следует перемолвиться несколькими словами с кузеном.

Джонатан угрюмо взглянул на Себастьяна, потом подошел ко мне, поцеловал на прощание руку и вышел.

– Ждите меня здесь! – не терпящим возражения тоном приказал Себастьян и вышел следом.

Уж не знаю, сколько они и о чем говорили, но это дало мне возможность прийти в себя. А придя в себя, я начала злиться. Очень сильно злиться!

Когда Себастьян вернулся, то я накинулась на него с порога:

– Как вы посмели?! Какое право вы вообще имели врываться сюда?! Я вас спрашиваю?!

– Аннель, этот мужчина недостоин вас… – попытался сказать Себастьян. Но я не позволила ему этого.

– Недостоин?! – взвыла я. – Наверное, это мне решать, достоин он меня или нет! Это не вам с ним целоваться, а мне! И значит, я буду…

– Аннель, вы слышите меня? Он не пропускает ни единой юбки!.. – попробовал достучаться до моего разума Себастьян.

Но я уже закусила удила:

– И что?! Да, может, меня устраивает, что он такой?! Может, мне нужен именно такой мужчина! Или вы думаете, что я клиническая идиотка и поверила в слова про неземную любовь?!

– Аннель! Я вовсе не имею в виду…

– А тогда что вы имеете, врываясь сюда в самый неподходящий момент?! Да еще смея высказывать мне все это?! Я свободная женщина и вовсе не считаю, что мне следует как-то отчитываться перед вами или вашим отцом! Кто дал вам право разрушать мою жизнь?! Переворачивать все с ног на голову?! Едва я успокоюсь, налажу хоть что-нибудь, почувствую себя хотя бы немного желанной, пусть и временно, вы приходите и снова все ломаете! Я вам не игрушка! Не кукла, которой поиграли и бросили! Я живой человек!..

– Аннель. Не забывайте, прежде всего вы маркиза, жена…

– Жена?! – закричала я. – Да пошли вы к чертовой матери со своим Кларенсом! – И неожиданно для самой себя схватила вазу со стола и запустила ею в Себастьяна.

Тот, конечно же, увернулся, но вид у него был несколько ошарашенный. Ваза вдребезги разбилась о стену, а я потянулась за следующим предметом – чашкой с еще не остывшим чаем.

– Не бейте посуду. У вас ее и так немного, – предупредил Себастьян, выставив руки вперед.

Однако ему это не помогло, чашка отправилась следом за вазой. Потом полетело блюдце, вазочка с вареньем кляксой впечаталась в стену за его головой. Лишь когда я увидела, как по свежепокрашенной, причем мною же, стене сползают вишни, оставляя потеки сиропа, я несколько взяла себя в руки.

Себастьян тоже понял это и перестал походить на кота, готового в любой момент задать стрекача. Он даже сделал несколько шагов по направлению ко мне. Но черт его дернул произнести:

– Аннель, Джонатан – заядлый бабник и недостоин вас. А вы должны вести себя прилично и не позорить род Мейнмор.

– Позорить?! – прошипела я, как змея. – А Кларенс, значит, не позорит, ему, значит, все можно?! Можно присылать сюда своих дружков, дабы убедиться, сдыхаю я или нет? Можно отправлять меня к черту на рога, когда не нужна, а потом, когда захотелось, тащить обратно?!

– Аннель, вы, кажется, сами выбрали добровольную ссылку! – Себастьян попытался вставить свой контраргумент на мои доводы.

– А вы бы предпочли, чтобы я стала его подстилкой?! – взвилась я окончательно и, скрутив фигу, показала ее Себастьяну: – Вот вам!

Но он то ли не понял значения жеста, то ли предпочел не реагировать, а продолжил увещевать:

– Аннель, на данный момент свою долю выбрали вы сами. Я же с вами согласился и не отправил вас в столицу тогда, весной. Но теперь, если вы не перестанете встречаться с капитаном Эйрли, я вынужден буду сделать это. Я требую, чтобы вы прекратили любые отношения с Эйрли, или… Или я отправлю вас в столицу к своему отцу! Если потребуется, то даже силой.

Я замерла как громом пораженная. Все, чего я добилась, все, на что было положено столько сил, сейчас пойдет прахом?..

– Господи, да что же вы за люди?! – с надрывом выдохнула я. – Чего же вы так любите издеваться надо мной?! Чего же я сделала настолько страшное, перед кем виновата, что вы со мной так поступаете?!

Одинокая слеза скатилась по щеке, следом за ней другая… А потом я поняла, что уже сижу на диване и рыдаю. Мне было горько и противно, словно всю помоями облили. Я понимала, что все, во что я вновь поверила, к чему стремилась, теперь разрушено! Разрушено совсем и навсегда!.. И мне придется, склонив голову, возвращаться обратно и терпеть… терпеть… терпеть…

Но сквозь неудержимые слезы я поняла, что кто-то берет меня на руки, опускает к себе на колени и прижимает так крепко, что мне едва хватает возможности вздохнуть.

Рыдания превратились в горький плач, и я начала выговариваться:

– За что… За что меня так… Я ведь… не дура, все понимаю… Он не любил меня, но… я не могла больше… Мне так хотелось тепла… Хоть немножечко ласки, пусть не настоящей… Он ласковый… В чем я виновата… Почему?.. Я так устала от… от всего этого, от непомерного труда… от ответственности… за мной люди… А я одна, и… некому помочь!.. А он был рядом… А вы?! Вы все рушите!.. Отбираете…

Кто-то взял лицо в теплые ладони и заставил посмотреть вверх. Проморгавшись от слез, я увидела перед собой темно-серые глаза Себастьяна и… поняла, что это он усадил меня к себе на колени.

– Аннель, никто ничего не собирается разрушать, – как маленькому ребенку, стал говорить мне он. – И никто сию же секунду не собирается везти вас в столицу, если вы не будете делать глупостей. А ваша самая большая глупость – это попытка завязать любовь с капитаном Эйрли. Поэтому сейчас вы мне пообещаете, что больше не будете с ним встречаться, и никто никуда не поедет. Пока.

– А как вы узнаете, встречаюсь я с ним или нет? – сдерживая рвущиеся наружу всхлипы, спросила я. – И что значит «пока»?

– Ох, Аннель! – Он неожиданно прижал мою голову к груди, и я невольно вдохнула его запах. От него слегка пахло пылью, полынью и немного дымом костра. – Поверьте мне, я все узнаю. На то я и исполнитель воли его величества. Всегда есть множество глаз и ушей, которые невольно увидят или услышат… Но я не буду следить за вами. Я просто останусь в усадьбе ровно настолько, пока вы не выкинете эту глупость из своей очаровательной головки. Пока я не буду уверен, что капитану Эйрли и в страшном сне не привидится явиться к вам в гости… Поверьте, мне на это возможностей хватит. – Эти слова были произнесены совершенно другим, очень жестким тоном, а потом он как ни в чем не бывало продолжил: – А пока – это значит, что поздней осенью или в начале зимы я или епископ Тумбони явимся за вами, и вы поедете в столицу к его величеству.

– В столицу ехать обязательно? – осторожно спросила я, совершенно не желая шевелиться от усталости и по-прежнему прижимаясь к груди Себастьяна. – Может, его величество передумает?

– Обязательно, – ответил он. – Его величество не может передумать.

– Да что же вы за человек-то такой, – невольно всхлипнула я, – что ставите желание короля превыше любого… может быть, даже своего?!

– Я всего лишь… тайный посыльный его величества. Я исполняю его личные поручения. И… если потребуется, я пожертвую всем ради… его желаний. Поверьте мне, Аннель, его величество на то и его величество, что просто так желать не будет. А значит, вы поедете. И давайте закончим на этом наш нелегкий разговор.

Он, словно ставя точку, поцеловал меня в макушку, а потом, так и не спуская с рук, отнес в спальню, словно заранее знал, где она находится. Там он посадил меня на кровать, напоследок провел кончиками пальцев по щеке и заставил посмотреть на себя, приподняв за подбородок.

– День оказался тяжелый, вам бы сейчас следовало отдохнуть. Поспите, и вам станет легче. О себе я позабочусь сам. Спите.

А после вышел, просто прикрыв за собой дверь.

С Джонатаном я виделась еще пару раз, но урывками. Себастьян словно нутром чуял и оказывался в нужном месте в нужное время почти сразу же. Однако нам все же удалось поговорить.

Первый раз, специально отправившись прогуляться по холмам, отговорившись плохим настроением и намерением развеять его, я встретилась с Джонатаном в той самой рощице, куда мы ходили на пикник.

Едва увидев, баронет бросился ко мне и принялся страстно целовать. Я поначалу ответила, но потом опомнилась.

– У нас мало времени, – зашептала я, уклоняясь от его лобзаний.

Тогда Джонатан крепко прижал меня к себе и протяжно вздохнул.

– Он запретил вам, да?

Я лишь молча кивнула.

– Тогда я подожду, и, когда он уедет…

– Ничего не получится, Джонатан, – покачала я головой, отстраняясь. – Во-первых, он уедет, но не так быстро… Он сам так сказал. А во-вторых… Если я не прекращу встречи с тобой, он увезет меня в столицу. А я этого не переживу!

Джонатан, похоже, принял эти слова на свой счет и вновь стиснул меня в объятьях.

– Но зато потом!..

– Джонатан! – едва не выкрикнула я. – Ты не понял! Я в любом случае должна перестать видеться с тобой! И до того, как он уедет, и после!

Увы, я отчего-то верила словам Себастьяна и знала, что, если не послушаюсь его, мне будет только хуже.

– Аннель, не стоит так бояться, – начал уверять меня Джонатан. – Я всегда смогу защитить вас! Вы же сами слышали, что он даже не рискует вызвать меня на поединок…

Но я уже не слушала его, мне стало ужасно неуютно, словно спину буравил чей-то тяжелый взгляд. Я нервно обернулась.

Так и есть, по холму по направлению к нам верхом на своем жеребце ехал Себастьян.

– Я должна идти, – тут же заторопилась я и стала ускользать из объятий баронета.

Джонатан посмотрел вдаль и, тоже заметив всадника, нехотя выпустил меня.

Не знаю, видел ли нас Себастьян (мы стояли немного подальше в лесочке, за невысоким кустарником, тогда как открытое пространство из-за него просматривалось как на ладони), но я предпочла ретироваться.

Махнув рукой на прощание Джонатану, я уже собиралась припустить через рощицу, как он остановил меня и, коротко прикоснувшись к губам, поспешил удалиться сам. Я смотрела ему вслед, пока его фигура не затерялась среди листвы, а потом нервно оглянулась, выискивая глазами Себастьяна. А он, точно гончая, бегущая по следу, ехал прямиком к рощице.

В попытке оправдать свое присутствие здесь я огляделась по сторонам. Кругом обильно краснели ягоды шиповника. Не особо разбираясь, я кинулась к первому же кусту и поспешно стала собирать их.

Когда Себастьян спешился и, привязав коня к дереву, подошел ко мне, я успела уже покрыть ягодами дно небольшой корзинки. Мужчина спокойно подошел, внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Потом заглянул в корзинку, где лежали как спелые, так и наполовину созревшие ягоды.

– Думаю, для чая на сегодня вам хватит, а если понадобится еще – пошлите Дейдру. Она соберет. – И, взяв меня за руку, настойчиво повлек из рощи.

Почти всю дорогу мы молчали. Я, надувшаяся, словно мышь на крупу, ехала на коне, а Себастьян, взяв под уздцы, молча вел его в поводу. Он предпочел не комментировать случившееся.

Однако под конец я не выдержала.

– Себастьян, вы не имеете права что-либо решать за меня, – наконец выдала я, когда уже была не в состоянии справиться с мыслями и раздражением, которое вызвал его поступок.

Но маркиз ничего не ответил.

– Я взрослый человек, воспитанный в другом мире, и это мое право – желать быть с кем-то. – В ответ снова молчание. – И я не хотела Кларенса в мужья. Понятно?! Я вообще не считаю его мужем! Для меня его нет, не существует! И я хочу, чтобы все остальные думали… нет, знали, что его нет, он для меня никто! Вам понятно это?! Понятно?! Вообще, вы слышите меня?!

Себастьян лишь покрепче сжал зубы, так, что желваки на скулах вспухли, да стиснул поводья в кулаке.

– Вы не должны были сюда являться. Ясно вам?! И это не ваше дело, какие отношения меня связывают с баронетом Эйрли! Ни вы, ни Кларенс не имеете права решать что бы то ни было в моей жизни! Только я сама! А у вас этих прав нет!.. – И, не выдержав, закричала: – Вы слышите меня или нет?! Вам ясно, что я говорю?! Или тоже считаете меня пустым местом?! Вы!..

Мужчина резко развернулся, принуждая жеребца оставаться на месте.

– Я прекрасно все слышу, – чеканя каждое слово, ответил он. – Я все понял из ваших слов. Вы взрослая женщина, это я знаю. И вы вольны решать некоторые вещи – об этом я прекрасно осведомлен. И то, что вы терпеть не можете Кларенса, то, что не желали стать его женой, то, что он вам не муж, по сути… Я все это знаю! Знаю, черт возьми! Знаю, что он хочет избавиться от вас так же страстно, как и вы от него. Да, я тоже был бы счастлив, если бы… – Он усилием воли оборвал фразу и продолжил гораздо более спокойно: – Но факты – непреложная вещь, и их, увы, не изменить. Вы супруга маркиза Мейнмора, а баронет Эйрли вам не пара. И закончим на этом разговор.

Домой я вернулась ужасно злая и сразу же заперлась в своей комнате. А Себастьян после обеда куда-то пропал и заявился лишь под вечер. Я из принципа ни о чем не стала спрашивать. Я вообще перестала с ним разговаривать.

Через две недели мне вновь удалось увидеться с Джонатаном. Не то чтобы я на самом деле хотела его видеть, и я даже в какой-то степени была рада, что меж нами ничего не произошло, но мое упрямство заставляло искать встречи с ним. Мне – и посмели запретить?! Да сейчас! Я была невероятно зла на Себастьяна и пыталась ему отомстить таким образом.

Мы встретились с баронетом в церкви, когда я среди недели направилась к отцу Митчеллу, но по дороге, не ожидая сама от себя, завернула к ней. У ворот стояла двуколка Джонатана. Увидев ее, я поспешила зайти внутрь.

В полумраке церкви мужчина молился. Обернувшись на шорох платья, он увидел меня. Сначала его глаза просияли, но потом он словно одумался и спокойным жестом предложил мне сесть рядом. Я опустилась на скамью.

Мы некоторое время молчали, пока баронет не заговорил первым:

– Аннель, провидение выше нас и не позволяет нам быть вместе. – И замолчал, ожидая, что я скажу на это; но я решила не отвечать. – Вы самая чудесная женщина, которую я когда-либо встречал. Самая рассудительная и… самая незабываемая.

И тут словно кто-то дернул меня за язык:

– Но вы же со многими встречались! И неужели я такая уж и незабываемая?

Он абсолютно серьезно посмотрел на меня, потом неожиданно улыбнулся и совершенно иным тоном, мгновенно отключив чувственный накал, произнес:

– Любая женщина чудесна, и ни одну из вас нельзя забывать. А вы к тому же еще и весьма умная. Другая бы рыдала или вытворяла еще что, но вы… Я поражаюсь вам! Порой такое чувство, что вы воспитывались в совершенно другом месте или вам совершенно не столько лет, на сколько вы выглядите… О, не оскорбляйтесь! Я пытался сказать комплимент, но он получился весьма неуклюжим. Вы необычайно мудры.

Я лишь склонила голову набок, призывая его продолжать, и, поколебавшись, Джонатан снова заговорил:

– Ваш кузен приходил ко мне после нашей встречи в роще. У нас с ним состоялся… мужской разговор, и он дал мне весьма четко понять, чтобы я оставил вас в покое. Знаете… Мне пришлось проникнуться. И еще он намекал на что-то странное с вашим отъездом… На вашу значимость… Не знаю, что он имел в виду – я сразу после увольнения приехал в поместье. Отец устроил все так, чтобы я не успел оказаться в столице, и поэтому я не в курсе произошедшего. Но думаю, это и неважно… важно лишь… что вы думаете обо мне.

Я помолчала.

– Вы замечательный, Джонатан. Галантный и обходительный кавалер. И если бы все сложилось по-иному, мы провели бы с вами незабываемое время. Я в этом уверена. Но не судьба.

– Значит, я не разбил вам сердце? – как-то облегченно уточнил он.

– Не успели, – покачала головой я. – У нас с вами просто не хватило времени. Возможно, будь его больше, все бы сложилось иначе, но…

– Сложилось так, как сложилось, – закончил он за меня и, взяв руку, поцеловал. – Прощайте, Аннель, и пусть Господь вас хранит.

– И вас, – выдохнула я.

Но неожиданно Джонатан устремился ко мне и впился в губы сводящим с ума поцелуем. Я, не сдерживаясь, ответила.

– На прощанье, – прошептал он, оторвавшись от меня.

– На прощание, – так же тихо повторила я и провела пальцами по его лицу. На левой скуле я нащупала уплотнение, а поверх него засохшие корочки. Похоже, здесь было содрано. Или?.. – Что это? – спросила я.

– Ерунда! – улыбнулся он. – Неудачно входил в темную комнату. – И, еще раз крепко поцеловав меня, добавил: – Все, ступайте.

Я поднялась и, не оборачиваясь, пошла к выходу. Больше мы с ним не виделись.

А Себастьян задержался у нас надолго. Поначалу он делил комнату с Питером, а когда в сентябре мы справили грандиозную свадьбу Меган, переселился в небольшой закуток, больше похожий на чулан, нежели на комнату. Для венчания я отдала невесте одно из своих платьев, подаренных мне герцогом. Она была так хороша!

Веселились всей деревней, а потом счастливо провожали молодых… до нашего же дома.

Когда жизнь вошла в прежнюю колею и потянулись обычные будни, мы вернулись к прежней работе – заготовке на зиму, обустройству флигеля. А еще я надеялась, что мне удастся сбежать между приездом его преосвященства епископа Тумбони и отъездом Себастьяна. Я поняла, что они от меня не отступятся и все же увезут обратно в столицу. Однако маркиз прочно засел в Адольдаге. То ли все не верил, что я перестала видеться с Джонатаном, или тому была иная причина, но он наравне с моими домашними трудился, ел, спал… В общем, он жил той же жизнью, что и мы.

Я злилась на него долго. Отчего – даже не знаю. Похоже, из принципа. Так и норовила сказать ему какую-нибудь гадость. Но, надо отдать ему должное, он стоически терпел все мои выходки и попытки спровоцировать конфликт. Лишь единожды он не выдержал и, когда я бросила нечто язвительное по отношению к нему, как истинный джентльмен, предложил мне прогуляться, чтобы на свежем воздухе обговорить проблему.

День был пасмурным, и уже по-осеннему тянуло сыростью от земли. Листва на деревьях стала наливаться первым золотом и багрянцем, а трава поникла, перестав радовать глаз своей зеленью. И лишь бархатцы на клумбе да алиссум по-прежнему услаждали взор яркостью цветов.

Мы долго шли молча, я поначалу хотела его как-нибудь задеть, уколоть, но потом расслабилась и просто стала наслаждаться прогулкой. Себастьян, видимо, это понял и лишь сказал:

– Аннель, давайте не будем переходить границы, дозволенные меж друзьями. Боюсь, ни вы, ни я потом себе этого не простим. Я не прощу себе… – И осторожно взял меня за руку.

Я тихонько стиснула ладошку в знак согласия, не совсем понимая, что же, собственно, он имел в виду. А мужчина лишь тяжело вздохнул и повернул на тропинку, ведущую к дому.

А уже буквально через неделю прибыл взмыленный гонец, сунул Себастьяну какое-то письмо, и на следующий день тот уехал.

И только тогда я поняла, как мне его не хватает. Не хватает его привычного присутствия где-то рядом, его молчаливого одобрения или легкой улыбки. Но потом мои мысли заняли другие хлопоты – я начала основательно готовиться к побегу из усадьбы.

Себастьян вернулся домой совершенно вымотанный. Едва он приехал в столицу, король потребовал его немедленно на аудиенцию и расспрашивал битых два часа, а потом еще и начальник запросил отчетности. А ведь он не мальчишка, и даже начальник ему не совсем начальник, а скорее напарник в делах. У них разные обязанности, но должность одна, однако маркиз должен был держать его в курсе постоянно.

Но Себастьян позволил себе манкировать обязанностями и просидел в усадьбе аж полтора месяца, дожидаясь непонятно чего. Вернее, он знал, почему там находился, но это никак нельзя было назвать служебными делами, ведь личные интересы никогда не равнялись интересам короны и государства.

А теперь, едва переступив порог особняка, он узнал, что отец занедужил и слег. Маркизу услужливо сообщил дворецкий, что доктора выбились из сил, пытаясь поднять герцога на ноги, даже лейб-медик его величества приходил, дабы лично осмотреть больного. Но и он, и другие доктора лишь развели руками, сказав, что это все нервы и нужны лишь время и покой, чтобы его светлость поднялся.

Поэтому, даже не переодеваясь с дороги, Себастьян поспешил к отцу.

– Где ты был? – Это первое, что он услышал, входя в отцовскую спальню. – Ты отписал мне из Клаймора, что скоро будешь, и пропал. От тебя ни вестей, ни…

– В канцелярии знали, где я, – ответил Себастьян.

– В этой твоей тайной канцелярии, где ты второе лицо тайного советника, никто и слова без разрешения не скажет… Даже не подумает! – Насколько позволяли силы, герцог приподнялся на постели. Себастьян поспешил к отцу и, поправив под его спиной подушку, помог устроиться повыше. А герцог, отдышавшись, продолжил выговаривать: – Я все-таки твой отец и имею право знать, где ты пропадал!.. Ты знаешь, что Аннель при смерти?!

– То есть как это при смерти?! – отшатнулся Себастьян. У него аж горло перехватило от известия.

– Мартин Истбрук и Натан Коель ездили к ней в конце июля. Она слегла! От нее только тень осталась! А теперь, наверное, уже и все…

Но Себастьян облегченно выдохнул:

– Они что-то путают. Я уезжал от нее две недели тому назад, так она была живее всех живых, даже мальчишек по двору веником гоняла!..

Герцог пристально посмотрел на сына, но увидел, что тот абсолютно честен с ним.

– Да, возможно, путают, – облегченно выдохнул он, просветлев, хотя продлилось это недолго – на его лицо тут же набежала тень. – Тогда почему ты не привез ее в столицу?! Я же сказал тебе, что ее обязательно нужно было доставить…

Но Себастьян, мигом догадавшись, куда отец клонит, поднял на него тяжелый взгляд. Ему сразу же сообщили о фонде Верингофов, едва он переступил порог канцелярии.

– Почему ты мне не сказал, что Кларенс причастен к растратам в фонде? Не сказал, что пропали векселя на предъявителя? Тебе же первому должны были про это доложить.

Герцог задохнулся от негодования, и Себастьян протянул стакан с водой, чтобы его немного отпустило.

– Не смей мне указывать… – прохрипел герцог, когда вновь смог говорить. – Ты мой сын и знай свое место…

– Сейчас я должен говорить с тобой не как сын, а как второе лицо советника тайной канцелярии, как раз и занимающейся такими щекотливыми делами…

Но герцог скривился:

– Окстись… Кларенс – твой брат. Родная кровь. Я должен был защитить его.

– То есть ты собирался защитить его от королевского прокурора, пытаясь приворожить женой и выслать из столицы?

– Вот именно, – ворчливо заметил герцог. – Кларенс не знает всей правды о повенчанных душами. Так или иначе, но хотя бы на время у них что-то могло получиться.

Но Себастьян предпочел не услышать слов отца, уж слишком сильно они задевали его.

– Когда произошла растрата в фонде? – сухо уточнил он.

– Как раз перед его свадьбой с Аннель, – пояснил герцог. – Поэтому-то я и разыграл все это представление с приемом и публичным объявлением о медовом месяце в Валиацце и прочих глупостях. Я надеялся, что он погонится за новой юбкой и я смогу его выслать куда подальше. А сам бы постарался во всем обвинить эту ненормальную Вивьен. Хоть прямых доказательств против нее нет, но она там тоже поучаствовала.

– Вивьен оставь в покое, – отрезал Себастьян. – Эта леди тебе не по зубам. Ею занимаются мои люди. И кража из фонда, если это ее рук дело, наименьшее из зол… – Себастьян вздохнул. Только недавно выяснилось, КТО ИМЕННО является шпионом Соувена и, естественно, на кого именно этот шпион работает. – Отец, отец… если бы ты сообщил мне с самого начала, все бы пошло по-другому! – И, рубанув рукой воздух, устало опустился в кресло. – Поэтому Вивьен даже не трогай! Даже не смотри в ее сторону. На нее, как на наживку, мы ловим рыбку покрупнее.

– Но Аннель все равно нужно привезти в город! – продолжил настаивать его светлость.

– Зачем?! – удивился сын. – Ты же сам дал добро на расследование.

– Дать-то дал, но все еще не оставляю надежды, что король сжалится над моими сединами и не станет судить поспешно. А Кларенс тем временем с молодой женой окажется далеко за пределами столицы. И если еще Аннель, вопреки легенде, удастся забеременеть, то…

– Нет! – рявкнул Себастьян, больше не в силах слушать отца.

– Вот еще глупости ты говоришь! – отмахнулся герцог, игнорируя возмущение сына. – Да ей, можно сказать, повезло, что дурень Кларенс поверил, будто бы она его судьба! И она тоже должна радоваться. А то была бы женой какого-нибудь бродяги и сидела бы в продуваемой всеми ветрами каморке с орущим дитем на руках! А так хотя бы маркиза… – Его светлость поерзал, устраиваясь на подушках поудобнее, и продолжил наставительным тоном: – Вы же считаете себя умными, старших не слушаете… Думаете, что знаете, как вам своей жизнью управлять, а на самом деле без подсказки стариков трем свиньям корму разлить не сможете!.. – Себастьян не стал перебивать отца, чувствуя, что сейчас он услышит что-то важное. – Знали бы все досконально, так толпы молодых парней и девиц на выданье не болтались бы каждое полнолуние по парку, желая обрести счастье. Только желать-то вы все желаете, а о последствиях не задумываетесь. Не думаете, что коли судьбу призываете, то потом ни с кем другим, кроме призванного, судьба-то не сложится и отпрысков, кроме как от того человека, не будет. Ну да ладно… Ведь как написано в легенде? «Семь друзей, несходных цветом, статью и душой, и один, – он выделил это слово особо, – должен загадать желание». Так почему вы считаете, что один из них?! Ох, дети, дети… Один – это сторонний человек, не связанный узами дружбы с этими семью. Так что Аннель повезло, что она попалась Кларенсу. Или Кларенсу повезло… Тут как посмотреть. Порода-то у Мейнморов гнилая насквозь, а так авось Аннель встретит свою судьбу в столице, наставит рогов Кларенсу и понесет. Она девушка умная, болтать о таком не должна, а племяннику деваться некуда будет, все равно дите его признают. Заодно Терца, мамаша его, к такому событию раскошелится…

– То есть выходит, что Аннель – судьба другого человека? – ошарашенно уточнил Себастьян.

– Тебя это никоим образом не должно волновать! – отрезал герцог. – Она по своей воле стала маркизой, вот пусть теперь и пьет чашу несчастья до дна с человеком, не предназначенным ей. Тебе-то какое дело, как ее жизнь дальше сложится?.. Главное сейчас – честь рода Мейнмор и нашего, а вот народится ли кто у Кларенса с Аннель или нет… По мне, лучше нет. Все равно титул дальше семьи не уйдет. А Аннель… Раз решила погнаться за богатством, так пусть теперь и расхлебывает все беды, что на нее впоследствии свалятся.

– Но она не соглашалась! – возразил Себастьян, возмутившись отцовским цинизмом. – Ее без сознания, силой привезли в храм. Кажется, даже опоили и силой же заставили…

– Ты так говоришь, словно там был, – отмахнулся от его слов отец. – Больше слушай чужие россказни! В жизни не поверю, что она не знала, за кого замуж выходит, и что перед этим не подумала! Да любая девица потом, чтобы обелить себя, и не такое поведает. Как поняла, какой муженек достался, когда он ей по сусалам за неосторожное слово съездил, сразу на попятную пошла.

– Я там был и видел все собственными глазами, – возразил Себастьян. – В этот вечер я лично присматривал за принцем. Мы тогда еще только начали разбираться, кем является на самом деле его сестра… – Тут он осекся, поняв, что сказал лишнее, и перевел взгляд на отца.

Тот с посеревшими губами, ни жив ни мертв, лежал в постели и, кажется, даже не дышал.

Себастьян спешно вскочил и, выглянув в коридор, потребовал:

– Доктора! Срочно пошлите кого-нибудь за доктором!

Но, уже вернувшись, услышал слабое:

– Нет… Никого звать не надо…

– Отец, молчи. Тебе нельзя…

– Не зови… – настойчиво прохрипел его светлость. Себастьяну ничего не оставалось, как выполнить волю отца. – И дверь закрой, – последовала новая просьба.

– Но, может…

– Там капли на столе, налей и дай мне. Отпустит, – так же тихо продолжил распоряжаться герцог.

Маркиз выполнил все, как велено, и подал отцу стакан. Его светлость выпил, и постепенно на его лицо стали возвращаться краски.

– Теперь закрой дверь, – вновь довольно слабым голосом, но уже более требовательно приказал герцог. – Никто не должен слышать, что я собираюсь спросить у тебя. И сядь поближе.

Себастьян передвинул свой стул к изголовью и даже наклонился вперед, чтобы лучше было слышно.

– Отец, я не думаю, – попытался было возразить он, но герцог оборвал его:

– Слушай и молчи!.. Нет, сначала ответь мне на несколько вопросов. – Себастьян кивнул – если хочет, то пускай задает. – В тот вечер в парке, когда появилась Аннель, ты следил за принцем? – утвердительно спросил он.

– Да.

– Ты один следил за принцем? – продолжил допытываться его светлость.

– Естественно, нет.

– Хорошо, – облегченно выдохнул герцог, немного расслабившись, но тут Себастьян продолжил:

– За парком приглядывали люди, но внутрь они не входили. Мы оцепили его, а в самом парке были я и… Ну, в общем, еще один.

Его светлость, проявив неожиданную для больного силу, вцепился сыну в руку.

– Он был далеко от кавалькады?! Или близко?! Ну же!!! – в страшном нетерпении уточнил он.

Себастьян пожал плечами. Странные, чтобы не сказать страстные, вопросы отца настораживали и нехорошо холодили в груди.

– Я был в одном конце парка, а… он, в общем, был в противоположном, – осторожно ответил он.

– Ты… ты видел, как появилась Аннель? – сбивчиво уточнил герцог, но, не давая ответить, тут же высказал предположение: – Или ты увидел ее сразу с Кларенсом?!

– Видел, – односложно произнес Себастьян, стараясь отвечать отцу так, чтобы как можно меньше волновать его. – Я видел, как она шла по аллее, а потом ее окружили всадники.

– О господи!.. – едва слышно простонал его светлость, будто все силы разом оставили его.

Себастьян бросился было к дверям, но герцог замахал рукой.

– Не ходи, не ходи… – прошелестел он, – лучше иди сюда, нам надо закончить разговор.

Себастьян нехотя повиновался.

– Достань там, в бюро… книга. Достань книгу… – продолжал тихо приказывать герцог.

Себастьян открыл бюро и вытащил небольшую, переплетенную в кожу книжицу, заполненную корявым, похожим на детский, почерком.

– Там, где закладка, прочти… Внимательно прочти… – продолжал настаивать отец. И, когда сын открыл на нужной странице, еще тише выдохнул: – Не думал, что все обернется так…

Себастьян, осторожно посматривая на отца, не стало ли тому хуже, заскользил глазами по строчкам.

– Но… но это же всем известная история Флоренс Пришедшей, бабки нашего короля! – с удивлением протянул он. – Я не совсем понимаю…

– А ты читай, внимательно читай! – неожиданно для сына прикрикнул герцог. – Это не та версия, что рассказывают влюбленным юнцам! Это то, что на самом деле происходит с теми, кто готов призвать свою судьбу!

Все в хрониках писали, какой мы были красивой парой, как красиво любили, как дополняли друг друга. Но хронисты, как всегда, врут. Мы не были красивой парой, мы были посмешищем, нелепыми уродцами при дворе, немощный король и королева гренадерского роста, которая таскала его на руках. Короля уже мало кто помнит, разве что по парадным портретам, где его изображали преувеличено мужественным и красивым, а меня стройной и миловидной… Так пусть все сторонние так и запомнят, а я же хочу, чтобы мои потомки помнили, какой на самом деле была Флоренс Пришедшая, как меня здесь назвали или как там – Флоренс из Оклахомы.

Его величество Даниэль Первый родился весьма слабым и болезненным ребенком. Но поскольку у короля Филиппа Четвертого он был единственным наследником мужского пола (восемь дочерей наследницами считать не хотелось), его выхаживали всем двором и всем двором оберегали в дальнейшем. Однако не уберегли. В шесть лет мальчик упал с пони и повредил спину, вследствие чего его здоровье еще сильнее пошатнулось, а потом лейб-медики заметили, что ребенок как-то неправильно растет. Уже к девяти годам у несчастного сформировался горб, что отнюдь не добавило ему особой популярности при дворе и среди подданных. Однако Даниэль был ребенком сообразительным и, несмотря на увечье, часами изучал науки, постигал методы управления государством и уже к девятнадцати годам стал опорой и помощником своему венценосному отцу.

Его сестры-принцессы были выданы замуж за принцев и курфюрстов соседствующих стран, и его величество король Филипп счел, что обеспечил спокойное правление своему сыну, однако все вышло не совсем так.

Со временем вожжи, натянутые сильной и уверенной королевской рукой, начали ослабевать – Филипп Четвертый постарел, его влияние на сопредельные государства упало, а сын, сколько бы он ни помогал отцу, из-за собственной непопулярности не то что в сопредельных государствах, но даже и у собственного народа так и не смог восстановить это равновесие. И когда король внезапно отбыл в мир иной, то наспех коронованный принц понял, что не удержит долго власть в своих руках, если за его спиной не будет опоры – человека, которому он сможет довериться всей душой без остатка.

Король Даниэль стал подыскивать себе супругу. Однако начало происходить нечто странное: неожиданно принцессы, ранее стремившиеся заключить союз, воротили нос, другие, наоборот, преувеличенно навязывались в супруги. И после череды покушений и заговора, раскрытого советниками короля (тогда много голов полетело даже из ближнего окружения монарха), выяснилось, что государи добрососедских стран, мужья родных сестер Даниэля, ждут не дождутся, чтобы при помощи своих супруг если не присоединить его государство, то хотя бы занять чужой трон, раз свой чрезвычайно расшатался.

Среди венценосных особ нет родственных связей и чувств – родство забывается, едва чадо выходит из-под опеки родителя и отбывает в чужую страну. А чужое, наоборот, сразу же становится своим.

Так случилось и здесь. Даниэль понял, что, женившись на одной из принцесс, он ничего не приобретет – ни поддержки, ни понимания, в лучшем случае лишь затаенную насмешку, а в худшем – яд в бокал или подушку на лицо среди ночи.

Заставив копаться своих библиотекарей в королевских архивах, он нашел то, что передавалось как сказка, как старинная легенда, на что решались самые отчаянные сорвиголовы или молодые дуралеи. Он отыскал точное описание, как вызвать судьбу из другого мира. Долго изучая текст, сравнивая потом его со старыми хрониками, король наконец-то решился.

Собрав семь друзей, несходных цветом, статью и душой, в лунную ночь он отправился в старый парк и…

Она появилась потная, грязная, в насквозь пропыленных одеждах. На лице у нее была повязана странная косынка, закрывающая рот и нос и оставляющая открытыми лишь глаза, на голове – шляпа с большими полями, рубашка в потных разводах, распахнутый жилет, штаны и тяжелые сапоги с загнутыми носами на ногах. Он чуть было с ужасом не подумал, что это мужчина, если бы не могучая грудь, стремящаяся вырваться на свободу из-под рубашки. И самое удивительное – девушка была большой. Очень большой!

Она шла, удивлено оглядываясь по сторонам, рассматривая все вокруг. И, дойдя до группы всадников, остановилась, стянула с лица косынку и в совершенно невоспитанной манере смачно сплюнула себе под ноги.

– Адово пекло! – странно перекатывая слова, словно у нее был полный рот каши, недовольно рявкнула она. – Какого черта здесь происходит?! И кто вы, черт бы вас побрал, такие?!

Такой была Флоренс, пришедшая по воле короля Даниэля в этот мир.

Я всегда была крупной девочкой. Мать с трудом разродилась мной, и повитуха все удивлялась, как, такая большая, я смогла появиться на свет. Впрочем, ничего поразительного в моем размере не было – отец, погонщик скота Билли из Эдмонта, тоже был немалых размеров, ему даже прозвище соответствующее дали – Медведь Билли. Году эдак в тысяча восемьсот девяностом отец решил получить участок земли и стать обладателем ранчо. Мы – я, отец, мать, четверо моих братьев и трое сестер – даже стали участниками Земельных Гонок. Мы вырвали себе участок, где братья с отцом и построили дом. Я же уже в четырнадцать лет могла в драке уделать соседских парнишек, а в пятнадцать и вовсе предпочла не топтаться в доме с матерью и сестрами, а помогать отцу.

Ранчо разрасталось, требовались рабочие руки, неважно – женские они или мужские, главное, чтобы лассо могли кидать и молодого бычка удерживать.

Так что только имя, данное мне матерью, я носила нежное, во всем же остальном была под стать мужчине.

Двор был в шоке, подданные – в ужасе, что такую девицу его величество намерен взять в супруги и сделать королевой. Однако Даниэль не слушал чужого мнения, напрочь игнорировал тревожные шепотки советников, а все больше времени проводил с «посланной судьбой». Девушка, тоже поначалу косо смотревшая в сторону горбатого и слабого короля, постепенно увлеклась им, пообтесалась немного, усвоила хорошие манеры, начала говорить правильно, не перемежая слов руганью. Они все больше времени начали проводить вдвоем, гулять, общаться. И когда окружающие поняли, что намерения короля на самом деле серьезны и дело действительно идет к свадьбе, на его величество было совершено очередное покушение, причем его же министрами.

Ночью, когда дворец затих, заговорщики осторожно прошли в королевские покои. Стражи у королевских дверей не проронили ни звука – их давно купили, а лакеи услужливо распахнули створки…

Король не спал. Вернее, он уже должен был бы лечь, но задержался из-за Флоренс. Она все никак не могла уразуметь, как же вычислить дробь (естественно, никто не знал, что будущая королева безграмотна, и его величество только начал учить ее письму и счету), и попросила Даниэля еще раз объяснить. Он уже взмок, терпеливо растолковывая девушке одно и то же. Она украдкой давно утирала пот со лба, а мясистые, натруженные с детства, не чуждые тяжелой работе пальцы подрагивали сильнее, чем нужно, сжимая перо. Некрасивые кляксы одна за другой усаживались на бумагу, а Флоренс, прикусив губу, все пыталась понять, почему же одна треть больше, чем две седьмых. Ведь семь же больше трех и два больше одного. Так почему?!

Даниэль, еще сильнее скособочившись, нависал над девушкой, рисовал ей круги, отрезал сектора, объяснял на примере яблочного пирога, а сам тем временем украдкой прикасался к темным шелковистым волосам, к плечам, пышущим жизнью и весной. И сам не замечал, что усердная ученица невольно начала откидываться назад, чтобы быть ближе.

Молодые люди совсем не обратили внимания, как тихо распахнулась дверь и как насупленные мужчины в сопровождении четверых дюжих солдат вошли внутрь. Но когда, услышав бряцание оружия, король вскинулся и понял все мгновенно, Флоренс не сразу сообразила, что происходит.

Министры, увидев нареченных вместе, скривились и даже, не утруждая себя объяснением, отдали приказ:

– Обоих!..

– Беги, – только и успел прошептать Даниэль на ухо Флоренс, как дальше события начали разворачиваться совершенно неожиданным образом.

Оттолкнув от себя короля, девушка вскочила и невероятно могучим движением швырнула стул, на котором сидела, в выдвинувшихся на них солдат. Потом выхватила что-то из кошеля на поясе и направила на заговорщиков. Жутко загрохотало, словно выстрелили подряд несколько мушкетов, а мужчины один за другим стали валиться на пол. Но гремело недолго. Лишь четыре раза дернулись руки у девушки, четверо упали на пол, но один из министров и солдат остались живы и невредимы. А больше шума от странного предмета не было, он лишь сухо щелкал. Победно ухмыльнулся министр, отдавая приказ солдату:

– Добей, или тебя вздернут! – В голосе его слышалось ликование, ведь он понял, что девице угрожать ему больше нечем.

Солдат двинулся к королю, намереваясь обойти девушку, как…

Флоренс и дальше не растерялась. Не раз участвуя в потасовках, когда ковбои с соседних ранчо пытались угнать их скот, она метким броском чернильницы в голову отправила в нокаут наглого министра, а потом кинулась на так ничего и не понявшего солдата.

Возня на полу продлилась недолго. И, несмотря на то что девушку сковывало платье, правда тут же расползшееся по швам, она просто задушила в своих медвежьих объятьях последнего из заговорщиков.

На шум уже торопились слуги, лакеи и охрана, но каково же было их удивление, когда они увидели невредимого короля, потирающего ушибленное плечо, и шестерых мужчин на полу, одного из которых мертвой хваткой сжимала монаршья невеста.

Этот случай стал поворотным моментом, еще больше укрепив чувства молодых людей друг к другу. Они уже больше не скрывали их. Пошли разговоры о свадьбе, портные начали шить невесте платье, как тут разразилась новая трагедия. Нареченная короля пропала – в одно утро ее просто не оказалось в спальне. Уже к вечеру, обыскав весь дворец и его окрестности, опросив слуг, выяснили: девушку увезли в неизвестном направлении.

Противники начали довольно потирать руки: все, ее никогда не найдут. Те, кто не желал свадьбы монарха на иномирянке, постарались на славу. Государи соседних стран возликовали – король рискнул связать себя с пришлой и теперь проиграл, так или иначе, но страна достанется им на растерзание.

А молодой король стал наполовину седым. Невзирая на больную спину, он приказал снарядить отряд и, возглавив его лично, отправился на поиски.

История умалчивает, чем руководствовался Даниэль, к чему прислушивался, но он, как собака, взявшая след, по прямой нити тянул всех в одном направлении. Иногда резко его менял, но все с той же уверенностью продвигался вперед. И пару недель спустя, когда лишь силой воли и веревками он мог удерживать себя в седле, подъехал с отрядом к заброшенным выселкам.

– Обыскать! – хрипло приказал он и принялся развязывать путы, что помогали ему держаться на лошади.

Гвардейцы из отряда начали прочесывать местность. Послышался звон клинков, одинокий выстрел. Король лихорадочно заторопился. Сердце звало его в заброшенный дом. Невзирая на опасность, несмотря на то что мог в любую секунду погибнуть сам, он рвался внутрь.

Верный капрал, что неотлучно был при монархе, первым поспешил туда, куда стремился король.

Когда его величество на нетвердых ногах добрался до распахнутой двери, его взору предстала следующая картина: один мертвый похититель, истекающий кровью, но весьма довольный капрал, и измученная, осунувшаяся, с синяками на лице Флоренс, которая, даже связанная, продолжала удерживать второго похитителя, попросту навалившись на него всей своей массой.

Королевскую свадьбу сыграли очень быстро. А после с благословения церкви Флоренс помазали на трон, дав ей имя – королева Флоренс Пришедшая. Венценосная пара жила счастливо, через год у них родился ребенок, будущий наследник трона – Филипп Пятый, а еще через два – девочка, принцесса Гвендолин. Супруги старались не расставаться и с трепетом и нежностью, несмотря на свою непохожесть, любили друг друга всю жизнь. Даже пятнадцать лет спустя, когда Даниэль заболел и у него отказали ноги, к тому времени ставшая не только еще больше, но и еще сильней Флоренс стала лично переносить короля на кровать, никому не доверив ухода за ним. Она даже, как могла, продлевала ему жизнь, лично проверяла все микстуры и пилюли, которыми пичкали короля лейб-медики. А попутно железной рукой, а то и вовремя вспоминавшимся крепким словцом вправляла мозги не в меру распоясавшимся министрам и канцлерам.

Даниэль умер, когда сыну исполнилось семнадцать. Юный король вынужден был взойти на трон раньше срока. Однако мать оказывала ему всестороннюю поддержку. Стоя за троном, она, теперь навсегда облаченная в траур, скорбящая по умершей любви, когда было необходимо, стальной волей сдерживала наглецов и подхалимов, которые пытались затуманить разум юному монарху.

Филипп Пятый правил мудро, и Флоренс всегда, как могла, поддерживала сына. А когда у него родился наследник – нынешний король Даниэль Второй, названный в честь деда, – она, шестидесятипятилетняя вдовствующая королева, взялась за воспитание внука.

С ним она проводила все свои дни до самой кончины. К старости она еще больше погрузнела, раздалась, но душа ее осталась такой же доброй и любящей.

«Семь друзей, не сходных цветом, статью и душой, а один должен загадать желание. Тогда будет призван суженый тебе судьбой из другого мира. И вспыхнет меж «призванными» великая любовь, и повенчаются они душами» – так гласит легенда. А история короля и королевы, таких непохожих, пусть станет вам наукой. Легенда о призванных судьбой, повенчанных душами есть не красивая сказка, а поучение. Ведь если ты решился на призыв, то знай: кто бы ни пришел, какой бы ни пришел – он и будет именно тем, кто тебе сужден. Красивый иль уродец, хромой или горбатый, статный или сутулый, искренний или подхалим, плохой или хороший, добрый, а может быть, горький пьяница – такова судьба. А она у каждого своя. Не всем на свете жить счастливо с красавцами или красавицами, а возможно, придется и горя хлебнуть. Ведь это судьба. Ее порой злым роком кличут.

Единственное, что у «призванных» будет не отнять, так это любовь, великую, всепоглощающую любовь, какими бы они оба ни были. Но у этой любви есть и обратная сторона – не устроит тебя призванный, и ты будешь готов отказаться от него или от нее, то знай: после у тебя судьбы не будет. Никакой. Ни с кем, кроме «призванного», ты уже не будешь счастлив, ни с кем не сложится будущее, а лишь беды повалятся одна за другой.

Так что будь осторожен, решивший позвать ЕЕ: судьба, она порой счастливая – легкая, как пух, а порой – тяжелая, как камни. Подумай. Хорошенько подумай, готов ли ты вынести все тяготы?! Может, проще прожить так, не ведая, не зная, но вполне хорошо и свободно?! Размышляй, решившийся, хорошо размышляй, прежде чем сделать свой шаг.

Так говорит вам она – Флоренс из Оклахомы, рассказывает то, о чем просил написать ее любимый… до сих пор нежно любимый, но уже покойный супруг.

Отложив фолиант, Себастьян долго молчал, осмысливая прочитанное. Несмотря на то что он по долгу своей службы постоянно имел дело с чрезвычайно секретными документами, выходило, что всей правды он не знал.

– И получается, что судьба – это… – осторожно начал он, когда тишина стала совсем невыносимой, и замолчал.

За окном уже стемнело, и холодный ноябрьский ветер стучался в окно.

– Судьба – это не только счастье, – хрипло закончил за него отец. – Порой судьбой может стать пьяница, с которым ты проведешь остаток жизни, будешь любить его или ее до безумия и ничего с этим поделать не сможешь. А может, твоя «судьба» проткнет тебя вилами, и ты, умирая, будешь продолжать любить его или ее…

– Или как у Флоренс и Даниэля… – тихо возразил Себастьян.

– Может быть, и так, – согласился герцог. – Только судьба на всю жизнь одна, и другой не будет.

– Я считал, что королевская бабка только в старости такая стала…

– Если бы не ее мощь, то короля бы… То нашего государства не было бы. Половины бы точно.

– Его величество отважился и…

Но его светлость перебил сына:

– Но сейчас мы говорим не о делах минувших дней, а о тебе. О чем ты думал, когда появилась Аннель?.. – И тут же остановил: – Только вспомни. Хорошенечко вспомни! Может, еще есть надежда?! Может?..

– Да не помню я! – не сдержался Себастьян. Сердце билось в груди как сумасшедшее, а руки подрагивали. В таком волнении он себя не помнил от роду. – К тому времени я уже замерз как собака и хотел только одного – согреться. Я думал, что эти… эти оболтусы просто покататься поехали! Мне донесли, что там у кого-то из друзей состоится встреча с информатором, передающим бумаги государственной важности на сторону. Вот я и вынужден был околачиваться неподалеку! Карди сидел у ворот, а я как привязанный ползал за ними по сугробам. А когда я, подслушав, узнал, зачем они пожаловали! Да я со злости чуть на стену не полез! И мне хотелось только одного – в тепло, домой! И чтобы эти безмозглые тупицы, вершители судеб – чтоб их разорвало! – остались с носом! Чтобы не досталась им тихая, спокойная, настоящая!.. Спасительница от одиночества, как окрестил ее Арман! Вот что я хотел! Но что я при этом думал?.. Уж извини, отец, – не помню!

– Вот это ты и думал, – выдохнул герцог. – Об этом ты так страстно и мечтал… Только в жены – тихая, спокойная… и, как ты сказал, настоящая – досталась не тебе, а твоему кузену… Не думал я, что эта напасть коснется нас, моего рода… моего сына… моего наследника…

Себастьян скрипнул зубами.

– Отец, не хочешь ли ты сказать?.. – осторожно начал он, хотя в душе уже все давно кричало, что это правда.

– Ты только что прочел записки, сделанные лично рукой ее величества Флоренс Пришедшей, историю ее жизни и саму легенду. И до сих пор не понял?.. – поднял на него усталые глаза герцог. – Ты всегда был умным, сынок, а теперь неожиданно поглупел. Ты же должен был понять, что Аннель – твоя судьба, суженая.

– Но она жена Кларенса! – все же не сдержавшись, выкрикнул он.

– В том-то и дело, – криво усмехнулся отец. – Меж тобой и твоей судьбой теперь стоит Кларенс и всегда будет стоять. До самой смерти кого-то из вас троих.

– Но…

– Что «но»?! – едва не вскричал герцог, но надсадно закашлялся. – Что «но»?! – уже тише повторил он, когда Себастьян в очередной раз помог ему напиться. – Ты понимаешь, что, кроме как с ней, у тебя не будет наследников? Не будет детей, понимаешь?! Продолжателей рода Коненталь не будет… Ни с одной другой женщиной, как бы ты ни старался. Женщины и дети будут гибнуть при родах, жены – оступаться и сбрасывать плод. Дети – погибать в младенчестве. Это судьба, понимаешь?! Судьба! А в твоем случае рок! Ты понимаешь это?!

– Отец, успокойся, – уже стараясь не обращать внимания на горькие слова, попытался унять герцога Себастьян. Он не мог допустить, чтобы от волнения отцу стало еще хуже.

Но тот, не сдаваясь, вцепился в камзол сына и тянул его на себя, не переставая повторять при этом:

– Ради тебя, сын, ради твоего счастья я пойду на все! Поверь мне! Я все сделаю, чтобы ты был счастлив, чтобы у тебя были дети!..

– Отец, мы не можем!.. Давай поговорим об этом попозже! – принялся умолять его Себастьян, но герцог не сдавался:

– Нет, Себастьян, я не допущу! Ты должен быть с Аннель!

– Ты на что меня толкаешь, отец?! – не выдержав страстного монолога родителя, выпалил Себастьян. – Ты предлагаешь мне соблазнить чужую жену?! Супругу кузена?!

– Да хоть бы и так! – вторил ему герцог. – Ты не сможешь устоять… Вы оба не сможете устоять! Ты читал, но так ничего и не понял… Любовь меж призванными судьбой разгорается постепенно, исподволь. Потом вы не сможете жить друг без друга, дышать не сможете… Вы будете стремиться быть вместе всей душой. Вы чувствовать друг друга будете на расстоянии! Неужели ты не читал, как Даниэль отыскал Флоренс?! Так же и ты… Вот скажи мне, скажи, что ты сейчас чувствуешь к Аннель? Просто ответь… Даже самому себе…

Но тут в комнату постучали, и Себастьян с облегчением выдохнул и, освободившись от рук отца, поспешил отворить дверь спальни. На пороге стоял доктор Мюррей. Указав на отца и объяснив, что у того вновь начался приступ, Себастьян неохотно покинул комнату, оставив герцога на попечение мистера Мюррея и личного камердинера.

То, что рассказал отец, перевернуло его мир с ног на голову. До сих пор он старался не отдавать себе отчета в том, что делает, считая, что поступает низко. Влюбиться в жену собственного брата, что может быть хуже?! А теперь, после разговора, он с ужасом осознал, что все это было предопределено в тот самый роковой день.

В голове разом возникла куча вопросов, десяток противоречивых эмоций рвался из груди… И в одну секунду хотелось думать, что его вспыхнувшее в усадьбе чувство к Аннель, которое он пытался скрывать не только от нее, но и от себя, это наваждение, в котором, как оказывается, он был не волен… А уже в следующую он понимал, что, какими бы эти чувства ни были – наведенными, предопределенными судьбой, – они есть, и от них невозможно будет избавиться. Достаточно вспомнить тот момент, когда он увидел, как капитан Эйрли целует девушку, норовя увлечь в спальню. Как тогда потемнело в глазах: он готов был разорвать соперника на месте и лишь с великим трудом сдержался.

В первый раз в жизни Себастьян не знал, что делать: бороться до конца, поправ законы морали и общества, или смириться, видя любимого человека с другим? Да ладно бы с тем, кто так же безответно любил бы ее. Так нет же, с тем, кто беззастенчиво издевался над невинной, не способной ничего противопоставить в ответ женщиной… И все это казалось сумасшествием, сводящим с ума абсурдом.

Когда Себастьян покинул отцовскую комнату, он уже не увидел, как захлопотал над герцогом доктор, капающий ему новое лекарство. Не видел, как отец, разом постарев на добрый десяток лет, откинулся на подушки и, глотая горькую микстуру, решал все для себя. Что ради сына герцог готов был на все: взойти на эшафот, лишь бы сын… был счастлив. А Кларенс? Ох, Кларенс, Кларенс, непутевый племянник. Теперь еще одной герцогской задачей будет сделать так, чтобы Кларенс не коснулся Аннель даже пальцем.