Глава 18
— Горелый, долго еще играться будешь?
Гоша Чистый, в миру — Игорь Дмитриевич Чистяков, партнер по бизнесу и, без преувеличения, один из двух самых близких людей, оставшихся у Горелого в этом гребаном мире, прикуривает, щурится на крейсер Аврора, прекрасно видный с террасы модной едальни, где друзья приобщаются к популярной гастрономии Питера, вздыхает.
Горелый изучает друга, привычно подмечая изменения. А они есть. Гоша осунулся, стал бледным и каким-то жестким. А, учитывая, что он и без того мягкостью никогда не отличался, понятно, что чего-то в его жизни происходит. Из разряда неприятных. На эту тему Горелому очень хочется поговорить, но чуть позже. Может, когда они в этом заведении привычно нарежутся до синих свиней и пойдут пугать культурную столицу своими некультурными рожами. Но не сегодня, сегодня у него другие планы.
— У нас дела, вообще-то, — продолжает Гоша, все так же не глядя на Горелого, — китайцы на нас вышли… А это рынок, понимаешь? Особенно с учетом того, что они сами хотят. Сам знаешь, если хотят, то и двигаться будут…
Горелый кивает, соглашаясь. Китай — это интересно, хоть и геморно. Обычно, если на них выходишь самостоятельно, то они с истинно восточной неторопливостью тянут, изучают, кивают и улыбаются… И принимают решения только тогда, когда реально удастся заинтересовать. А вот если сами пришли, то тут уже можно играть…
— И вообще… Заебался я, — Гоша переводит на Горелого взгляд, мрачный такой, тяжелый, — сначала ты сидел, но тут ладно, тут без вопросов… Но ты вышел! И вместо того, чтоб меня чуток разгрузить, играешь в ебенях каких-то в фермера. Дичаешь там хлеще, чем на зоне. Борода, блять, лопатой уже, как у купца дореволюционного!
— А если это не игра? — перебивает его Горелый, по новообретенной привычке оглаживая бороду. А что? Приятно… Не колючая, такая густая, трогать — одно удовольствие. Он, между прочим, перед встречей с Гошей еще и постригся, зашел в парикмахерскую для мужиков, и бороду там подровнял… Ее даже чем-то пытался намазать парень, сильно смахивающий на напомаженного норвежского лесоруба, но Горелый не позволил. И без того, приглаженный и постриженный, казался себе зашкварно выглядящим, пока не привык немного к своему отражению.
— Не игра? — Гоша щурится, теперь уже на Горелого, злобно так, — решил там остаться? А мне что делать? А? Горелый, это подстава!
Вот за что Горелый всегда любил и уважал Гошу, так это за то, что он нихера с девяностых не поменялся. При волнении переходит на феню, и приобретенный лоск крутого бизнесмена, владельца заводов, газет, пароходов, слетает, словно луковая шелуха.
— Я отдохнуть хочу, Гош, — примирительно отвечает Горелый, — воздухом свободы подышать…
— Так приезжай обратно в Москву! — рявкает Гоша, пугая утренних официанток, — надышишься по самые гланды!
— Нее-е-е… Там не то…
— Знаю я, что у тебя там, в деревне, — дергает углом рта Гоша, — медовая кукла? Прокурорша? Вот знаешь, когда пробивал тебе ее место жительства, думал, выебешь и успокоишься… Если б знал, что тебя эта дырка засосет с головой, то даже не дернулся бы помогать!
— Глотку не рви, — прерывает его Горелый, крайне недовольный тоном беседы. Про прокуроршу так говорить может только он и никто больше! — Это мое дело.
— Нет! — горячится Гоша, — нет, Горелый! Это — мое дело! Потому что пока ты там играешь, я тут света белого не вижу! И вообще… Может, я бы тоже был не против вот так, отдохнуть?
— Ну вали, — пожимает плечами Горелый, — на острова, там… Или на яхте с девочками…
— Не хочу, — огрызается Гоша, откидываясь на спинку стула и снова переводя взгляд на символ русской революции, — надоело.
— А чего хочешь?
— Если б я знал…
— Чистый, Питер на тебя плохо влияет, — ржет Горелый так громко, что официантка, подошедшая поменять им пепельницу, пугливо уносится прочь, — вон, уже и тоска характерная… как это правильно? Экзистенциальная, вот! Смотри, а то и сам не заметишь, как начнешь с топором за бабками гоняться… Тут, говорят, опять кого-то расчленили недавно, да в канал сбросили.
— Похер, — прерывает Гоша попытки Горелого перевести разговор на местные достопримечательности и развлечения, — я тут все равно наездами. Я вообще хочу в Италию уехать, виллу там присмотрел. На Комо…
— А не боишься, что шустрые итальяшки ее реквизируют? — подначивает Горелый, но Гоша только пренебрежительно плечом жмет, давая понять, что он — не русский олигарх, а русский бывший зек. И отобрать свое у него можно только через кровь.
— Ну вот бери тогда эту виллу и езжай, — говорит Горелый, — а бизнес на этого… как его там? Веренина…
— Чтоб он последнее проебал? — с досадой хмурится Гоша, — нет уж.
— Ну, тогда не ной.
— Я не ною. Я спрашиваю у тебя, когда вернешься.
— Не знаю пока. Отъебись с этим вопросом. А, если устал, умей делегировать полномочия. Как я, например.
— Ах, ты, сучара!
— Ну все, потише давай, опять официантку напугал, она там так никогда пепельницу не сменит…
— Слушай, — Гоша смотрит на Горелого изучающе, затягивается горьким сигаретным дымом, — а ты ведь вперся, похоже, а?
— Это ты о чем? — ласково спрашивает Горелый, чувствуя, как внутри предательски екает что-то от вопроса друга. Странного и слишком личного.
— О том, что нехило тебя так прокурорша присосала…
— Херню несешь, — сурово обрывает Горелый, — сказал же, просто отдохнуть хочу.
— А сюда приперся только для того, чтоб со мной встретиться, да?
— Да.
— А я вот думаю, что, если б прокурорша твоя не рванула наседкой при своих цыплятах красоты Петергофа изучать, хер бы ты тут нарисовался…
— А ты откуда?..
— Ну ты совсем меня не уважаешь…
Горелый хмуро рассматривает довольную физиономию друга, потом отворачивается, машет официантке.
Гоша смотрит, как на столе меняют пепельницу и обновляют приборы, затем поднимает взгляд на бледную, совсем молодую девчонку-официантку.
— Слушай… Кристина, — читает он имя на бейдже, — а ты давно здесь работаешь?
— Первый день, — едва слышно говорит девчонка.
Гоша кивает, больше ничего не говоря, улыбается многозначительно, провожает задницу Кристины плотоядным взглядом.
Горелый только вздыхает, щурится на Аврору. К манерам друга он давно привык и в курсе, что больше всего на свете Гоша уважает свежее мясо.
И чем свежее, тем лучше.
— Ты хотя бы в офисе проявись, в Москве, когда китайцы приедут, — продолжает гнуть свою линию Гоша, отвлекаясь от вечерних своих планов, — ты же в курсе, они любят церемонии…
Горелый кивает, прикидывая, сколько времени он сможет, и, главное, захочет выделить на это мероприятие.
Недовольство приятеля он прекрасно понимает и даже где-то разделяет, но пока что даже физически оторваться от деревни и одной занозистой прокурорши не в состоянии.
Хорошо, что он это уже осознает. Осознание проблемы — первый шаг к ее решению, так ведь? А решить можно по-разному…
— Ну вот и лады, — оживляется Гоша, — а чего ты, кстати, такой спокойный? Где твоя сладкая приманка?
— А вон там, — кивает на Аврору Горелый, — курятник свой на экскурсию вывела… А потом Эрмитаж по плану…
— Ого! А вечером ты ей покажешь ночной Питер, а? — ржет Гоша и подмигивает испуганно пялящейся на них Кристине, — бабы любят романтику…
— Не эта… — бормочет Горелый, не сводя взгляда с Авроры, прячущей в своих недрах неуступчивый объект их беседы.
— Вот тебе скоро под сраку лет будет, Горелый, — нравоучительно говорит Гоша, — а ты все с бабами, как булыжник неподъемный… Не удивлюсь, что она тебе еще не дала до сих пор, ты ж, наверно, только угрожаешь и давишь…
— Чистый, завали, — рычит Горелый с досадой.
— О! Дала, значит! — делает выводы Гоша, — а чего ж ты ее пасешь? Плохо выебал? Не понравилось?
— Чистый…
Но Гоша, видно, чуть-чуть отвыкший от нюансов рычания друга, только продолжает глумиться:
— Вот уж не ожидал, брат, не ожидал…
— Чистый!
— Ну все, все… Понял… Закрыли тему. Ну чего, погнали по конине?
— Нет, я сегодня пас.
— Не узнаю я тебя, все же, Горелый! Совсем тебя деревня испортила.
— А тебя столица.
— Не, брат, столица меня облагородила. Слегка. До первой бутылки. А вот дальше сил у нее не хватило… Ладно, пиздуй свою прокуроршу пасти. Только в этот раз уж старайся качественней, брат. Чтоб у нее сил на Петергоф уже не осталось…