Глава 44. Алена

— Алена? — Никита почти сразу отвечает на звонок.

— Как ты догадался, что звоню именно я? — наверное, хочется услышать сейчас, что между нами даже на таком расстоянии есть связь, но Никита более приземлен.

— Папа как раз ехал, сказал, что перезвонишь уже ты. Как ты? Тебя не тронули?

— А если бы тронули? — просто вот интересно, как бы он повел себя, изнасилуй меня эти два борова. Никита вздыхает, бормочет что-то типа: «начинается»

— Я люблю тебя любой. Даже если бы над тобой надругалась рота солдат.

Представленный ужас вызывает только смешок на фоне глупой паники, но мне приятно, что он говорит вот так. Потому что ему веришь безоговорочно.

— Надеюсь, это не твоя сексуальная фантазия? Потому после такого вряд ли кто-то выживет.

— Моя фантазия — это ты. Сейчас разберусь с делами и приеду ее осуществлять.

Юрий рядом хмыкает, и я спешу закончить разговор. Не при нем же. Но он все равно хохочет, и я невольно улыбаюсь. Кажется, что вот теперь точно все будет хорошо. Если даже Юрий не злится на меня, то переживать больше не о чем.

Мы еще долго едем по трассе, пару раз останавливаемся, чтобы сходить в туалет, еще раз, чтобы поесть. Но уже через три часа приезжаем к огромному складу с эмблемой голубой птички. Я не помню это место, но кажется, что я здесь уже была.

— Это оно?

— Оно самое. После того, как Никиту спасли, эту фирму закрыли, но я восстановил ее.

— Как?

— Мне доверяют, раз я такой хороший.

Фыркаю и выхожу из машины размять ноги. Ну и еще в подробностях посмотреть, что делают с детьми. Надо ли говорить, насколько ужасно с ними обращаются. И мне хочется рвануть туда, набить морду каждому, даже тому хряку с простреленной ногой. Остается только надеяться, что они не педофилы, потому что девочек, которых они заталкивают в большой фургон синей почтовой машины, очень много.

Юра тормозит меня, потянув на себя.

— Такая же порывистая как Никита. Именно поэтому он не в курсе. Вряд ли бы смог сдержаться.

— А вам все равно?! Им же больно! Страшно! Они растеряны и не знают, что с ними будет дальше.

— Они живые, не изнасилованные, относительно здоровые, — рубит Юра, остро на меня взглянув. — А самое главное, я знаю, что с ними будет дальше. Поехали за фургоном.

Прежде, чем отправиться к машине, он идет к боровам и с отвращением с ними прощается. Ветер доносит до меня, что деньги они получат, как обычно, на свои карты.

Я уже тороплюсь в машину и прыгаю туда прежде, чем Юра сядет. В нетерпении меня потряхивает, хочется кричать: «Быстрее, быстрее, а если мы их упустим!». Но Юра спокоен, как скала, об которую то и дело бьются волны. Наверное, и Никита когда-нибудь станет вот таким, степенным, ведущим машину одной рукой и уверенным, что каждый его поступок правильный.

— Расскажешь, как тебе жилось в детском доме?

Я удивленно моргаю, но с ходу выдаю историю о том, какие были условия проживания. О том, как могли лишить еды на сутки, о том, что греться приходилось газетами, о том, что разбитые окна не чинились несколько месяцев, о том, как дети умирали от пневмонии, потому что никто даже не думал, что это не обычная простуда. Там действительно приходилось выживать.

Юра кивает на каждое мое предложение, рассказывая вдруг похожую историю своего детства. Только гораздо жестче.

— Когда я вырос, когда стал искать пути заработка, я сразу понял, что если у тебя нет бабла в этой стране, если нет связей, то ты дерьмо под ногами чиновников. Для них люди мусор. Какой-то они перерабатывают, какой-то пускают в утиль. Но самое главное, даже мусор можно продать.

Кожа леденеет, потому что дальше слушать все страшнее, как будто ступаешь за черту, где кончается свет, и начинается мгла.

— Дети самый выгодный товар. А славянские дети, — кивает он на меня, — даже еще со светлой кожей, самый ходовой. Бездетные родители, бордели, извращенцы. Все очень хотят оторвать себе кусок мяса, потому что в любой другой стране дети защищены законом, а наши никто.

И, разумеется, наше правительство не может не навариться на этом. Дошло до того, что обычных родителей могут лишить прав на совершенно здорового ребенка, если они якобы с ним жестоко обращаются. Например, дает под зад ремнем. И все только ради денег. Весь мир крутится вокруг них.

Да, да, да. Все так. Вся неприкрытая фиговым листиком правда о том, как много в мире уродов, которые в лепешку разобьются, только чтобы удовлетворить свои низменные инстинкты. И не важно насколько они страшные. А если ты девочка без рода, документов, просто душа на продажу, то остается либо в проститутки, либо нарываться на побои и сбегать в неизвестность.

— И зная все это, — выговариваю дрожащим голосом. — Вы стали делать то же самое. Вы стали частью этой гнилой системы!

Юра кивает, не став отрицать очевидное, но тут же говорит, пока я не начала колотить его руками.

— Самое интересное, что любая система работоспособна, если не начинает гнить изнутри. Как растение. Поначалу это можно не заметить, но любое растение гибнет, если сгнил корень.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍— Вы корень? — доходит до меня как-то резко, выстрелом. Грубо и ясно.

Мы подъезжаем к небольшому белому зданию, где стоят люди в черных масках.

— Заказчики, — объясняет Юра. — Всегда есть те, кто делает заказ. И наша работа заканчивается, когда одна контора передает детей другой конторе.

— А потом? — выдыхаю сипло.

— А потом происходит примерно одинаковый сценарий.

В один момент подъезжает черная машина, из нее вылетают вооруженные люди и фактически воруют ту, в которую в очередной раз пересадили детей. Они не убивают, просто уезжают, оставляя тех в дураках.

— Это нормальная практика, — объясняет он на мой раскрытый от удивления рот. — Когда одни воруют у других, а власти как бы ни причем.

Юра больше не произносит ни слова и везет меня еще на несколько кварталов вперед. А там детей высаживают и ведут в обычную больницу, каких в Англии, где мы находились, полно. Я вряд ли смогу поверить в эту сказку до конца, если сама не посмотрю, как все происходит. Но уже спустя два часа, когда всех детей проверили на наличие болезней, повреждений, покормили, занесли в картотеку, потом распределили в английские приюты, где я точно знаю, все с содержанием нормально, я выхожу на крыльцо и закрываю лицо руками.

В голове хаос, мысли мечутся никак не связываются воедино. Это же так просто. Так легко. Почему же я не догадалась. Почему сразу поверила, что человек, столько лет занимающийся приютами, воспитывающий трех своих детей и пройдя сам жестокую школу жизни, продает детей.

— Мне так стыдно. Получается, знаете только вы. И Максим?

— Максим отказался в этом участвовать, когда похитили его беременную жену. Мы ее спасли, но после этого он полностью от всех отгородился.

Мне даже нечего на это сказать. Потому что я боюсь представить, что чувствует мужчина, у которого похищают любимую, да еще и с ребенком в чреве.

— Мне нужно извиниться?

— Нет, но я не откажусь, если ты поговоришь с Лиссой. Она перестала со мной разговаривать. Поэтому сказать правду затруднительно, — чешет он заросший подбородок, и я только сейчас замечаю, потому что светло, что с нашей последней встречи он сильно сдал.

— Я поговорю! — тут же вскакиваю и в порыве чувств обнимаю Юру. — Вы замечательный.

— Нет, Алена. — отстраняется он. — Наверное, все это я тебе показал и рассказал, потому что до сих пор чувствую вину перед тобой.

Вину за что? За Никиту? Да, не. Тут он прав. Наши отношения действительно многое поставили под угрозу. А может быть, потому что он врал сыну, обещая, что найдет меня, но не сделал этого?

— Вы никогда меня не искали, — понимаю я и грустно улыбаюсь, когда он кивает. — Скорее всего, смогли бы найти, но не искали. Какое вам было дело до неродного ребенка тогда. Я не держу зла, — почти честно. — Если все это пришлось бы пережить заново, только чтобы снова увидеть Никиту, я бы сделала это.

— Не сомневаюсь, — хмыкает он и тянет меня к машине. — Ладно. Поехали спасать мой брак.