Глава десятая

Я впервые за много лет иду на больничный.

На следующий день утром просыпаюсь с температурой тридцать девять. Никаких других симптомов у меня нет.

Прошу Амину организовать мне три дня платных отгулов.

На ее встревоженный вопрос, что случилось, ничего не отвечаю.

Она видела, что я уходила с того вечера в компании Дубровского. Мы с ней больше двух лет работаем плечом к плечу и моя ответственная помощница в курсе, что я не из тех женщин, которые забьют на работу ради романа.

Но через десять минут она перезванивает и говорит, что дело сделано. Спрашивает, не нужно ли мне чего-нибудь. Отказываюсь и забираюсь под одеяло с головой, планируя провести в позе эмбриона все эти семьдесят два часа.

Но меня не берет даже ядреное успокоительное.

Точнее, пара таблеток, запитых остывшим чаем, притупляют физические реакции тела. У меня даже кожа наощупь становится примерно такой же грубой, как у носорога. Но картинки в голове никуда не деваются.

Дубровский торчит там.

И проклятая память, чтобы не делать мне еще больнее, начинает как ластиком стирать все, что было после двух моих оргазмов. Там остается только он — жутко красивый, высокий, сексуальный. И ощущение маленького металлического шарика во рту, который я до сих пор чувствую — стоит только прижать язык к верхнему нёбу.

Я стараюсь ни о чем не думать.

Вечером, когда мне все-таки удается немного поспать, начинает звонить телефон.

Он лежит на прикроватной тумбочке, но дотянуться до него мне так же сложно, как будто совершить подъем на Эверест. Только когда становится ясно, что звонящий явно не отделается парой пропущенных, нахожу в себе силы сесть в кровати и, щурясь в полумраке комнаты, разглядываю слишком яркий для моих глаз экран.

Мама.

Я не хочу ни с кем разговаривать, но это — моя семья. А у отца в прошлом году уже были проблемы с сердцем, которые буквально уложили его на больничную койку.

— Что-то случилось, мам? — стараюсь придать своему голосу хотя бы какие-то живые интонации.

— У Андрея аппендицит! — кричит в трубку так громко, как будто у моего племянника обнаружили какую-то неизлечимую болезнь.

Я шмыгаю носом, сажусь, придерживая вес тела на одной руке, потому что меня заваливает обратно. Прокручиваю еще раз ее слова. Я люблю своих племянников, я беспокоюсь за них.

— Врач смотрел? Это точно?

— Майя, ты меня слышишь?! Они с Лилей сейчас по скорой поехали в больницу!

— Мам, слушай, я…

— Ты должна поехать! — она не дослушивает, сразу переходит на мой «любимый» приказной тон. — Ты же знаешь эти больницы! Сейчас заставят практикантов делать операцию и бог знает что может случиться!

— Мам, я думаю, что семилеток не отдают на растерзание практикантам.

— Майя, ты уже собираешься?!

Я прикрываю глаза, делаю глубокий вдох.

Пару лет назад, когда Андрей очень неудачно упал и распорол ногу, Лиля в больнице закатила истерику и даже не могла толком ответить ни на один вопрос врача. В итоге всем пришлось заниматься мне.

— Хорошо, мам, — сбрасываю ноги с кровати. — В какую больницу?

Я успеваю сходить в холодный душ и взбодриться, прежде чем телефон снова начинает звонить. Точнее — выть, потому что это Резник. На часах уже начало седьмого, но он вполне может быть до сих пор в офисе и дергать меня по рабочим вопросам. А раз уж я все равно вынуждена забить на своих законные три дня страдания, то перевожу телефон на громкую связь, пока натягиваю джинсы.

— Что у вас стряслось, Майя? — без «прелюдии» интересуется он.

— Иногда даже лошади падают, — не очень весело шучу.

— Судя по вашему голосу, это не очень большое преувеличение. Вы заболели? Какие-то проблемы? Из вашей чертовой помощницы двух слов не выдавишь — хранит ваши секреты как цербер!

— Спасибо за это маленькое уточнение — обязательно выбью ей дополнительный денежный бонус.

— Если что — я у вас под окнами, и избавиться от меня у вас не получится.

Я вытаскиваю из воротника свитера запутавшиеся волосы, иду на кухню — здесь окна выходят во двор. Действительно, «сарай» Резника стоит прямо у меня под подъездом.

— У меня племянник в больнице с аппендицитом, Владимир Эдуардович, — мне даже немного совестно, что приходится прятаться за беспомощным ребенком, но не рассказывать же ему про то, что я чувствую себя примерно как шлюха после бандитского «субботника». — Вы можете меня подвезти? Я сейчас за руль точно не в состоянии.

— Конечно, Майя. Спускайтесь.

Я собираю волосы в хвост, накидываю пальто, обуваю кроссовки.

Вызываю лифт — но когда кабинка открывается, несколько секунд смотрю на свое отражение в зеркале напротив, и на поручень.

Вспоминаю вчера.

Делаю два шага назад и сворачиваю на лестницу.

Пока спускаюсь, делаю себе эмоциональную лоботомию — нахожу вчерашние воспоминания и вырезаю из памяти невидимым куском стекла. Отсекаю прямо по нервам. Препарирую как раковую опухоль, которая обязательно разрастется снова если останутся метастазы.

Кажется, что за мной остается дорожка из кусков собственной плоти.

Но когда выхожу на крыльцо — внутри максимальный штиль. Тихо и хорошо, как в глубокой могиле.

Резник ждет меня возле машины, сам открывает дверцу.

Я игнорирую его вежливо протянутую руку.

Внутри беру телефон, перезваниваю и спрашиваю маму, куда их отвезли. Потом прикрываю динамик рукой и называю адрес водителю.

По дороге мы с Потрошителем даже не разговариваем.

Только когда приезжаем к детской больнице, я выдавливаю из себя что-то вроде вежливой улыбки и благодарю, что подвез.

— Я с вами, — он решительно выходит следом.

— Владимир Эдуардович, это просто удаление аппендицита. Я не думаю, что может понадобиться грубая мужская сила…

А еще там моя семья и мама, которая, конечно же, не упустит случая моментально выдать меня замуж за этот, определенно, подходящий экземпляр. Но Резник даже слова не дает вставить — просто обгоняет меня на шаг, открывает дверь, легко, почти не касаясь, кладет ладонь на талию и ведет по коридору.

Мама уже здесь, Лиля, ожидаемо, в соплях и истерике на диванчике рядом.

— Как фамилия племянника, Майя? — так, чтобы слышала только я, спрашивает Резник.

— Винник Андрей.

— Я узнаю, что к чему. Кофе хотите? Вид у вас как раз самый подходящий.

Я молча киваю и выдерживаю паузу, пока Резник уходит к регистратуре. Он не родственник, но я даже не сомневаюсь, что получить всю необходимую информацию и навести суету ему не составит труда.

— Это кто? — сразу спрашивает мама.

— Как Андрей? — нарочно игнорирую ее вопрос.

— Его отвезли на операцию! — слишком драматично выкрикивает сестра. — Мне даже ничего толком не сказали!

— Лиля, успокойся. Это же просто аппендицит. Их здесь каждый день вырезают. Все будет хорошо.

Хотя, наверное, если бы я не выжгла в себе напалмом абсолютно все эмоции, я бы тоже не была такой спокойной. Любая операция — это всегда риски. И кто знает, какой я буду, когда дело будет касаться моих детей. Хотя конкретно в эту минуту мысль о таком кажется такой же далекой как Млечный Путь.

Резник возвращается через пару минут. Выдает по фактам: с Андреем все хорошо, никаких осложнений нет, операция абсолютно стандартная, оперирует завотделением.

Мама и сестра смотрят на него раскрыв рты.

Я с благодарностью беру бумажный стаканчик с кофе.

— Спасибо, Владимир Эдуардович. Я что-то… немного расклеилась.

— Но ведь не из-за племянника? — Он как будто спрашивает, но звучит это скорее как констатация факта.

Я пытаюсь вспомнить, где он был, когда я позволила Дубровскому увести себя с презентации. Мог ли он видеть, что мы ушли вместе?

В голове мелькают мысли о том, что если Дубровский распустит язык…

Хотя нет, он будет молчать. Не потому что вдруг проявит заботу о моей репутации, а потому что точно так же, как и я, попытается как можно скорее все это забыть.

Что он там сказал? «Ты у меня первая»? Звучало так, будто его реально тошнит от бесперебойного потока женщин, желающих получить его член за все деньги мира.

Мысли о том, кому я должна быть благодарна, нарочно очень жестко давлю в зародыше.

Потом. Сейчас еще слишком больно.

— Я просто неважно себя чувствую. Бывают такие дни. — Я перехватываю плечи руками, потому что чувствую легкий озноб от вновь нахлынувших воспоминаний.

Резник набрасывает мне на плечи свой пиджак.

Перед глазами проносится флешбек, где Дубровский снимал пиджак в моей «Медузе» и бросал его назад. Он, наверное, так и остался там лежать? Почему-то сейчас ощущение, что все это случилось полвека назад, а больно мне до сих пор.

— Вам совсем не обязательно быть здесь до конца, — пытаюсь придать своему голосу вежливые нотки, чтобы не обидеть Резника за все его старания.

— Я в курсе, Майя, но если вы не против — я подожду. Простите, но вы не производите впечатление женщины, которая, в случае чего, сможет быстро решить какую-то сложную задачу.

— Говорите честно — я произвожу впечатление размазни. — Мысленно машу рукой вообще на все и плотнее заворачиваю плечи в его теплый пиджак. Воображаю себя под крылом черного дракона и непроизвольно дергаю губами в вымученном подобии улыбки.

— До размазни вам еще бы постараться, — осторожно шутит Потрошитель.

У него начинает звонить телефон. Наверное, ремонт в его столичной квартире продвигается теми же черепашьими темпами, потому что он раздраженно поджимает губы, извиняется, что должен выйти поговорить, чтобы не оскорблять мой слух возможными «крепкими выражениями» и уходит на крыльцо.

Я даже кофе глотнуть не успеваю, потому что мама оказывается тут как тут.

— Кто это? — задает тот же вопрос, что и десять минут назад.

— Мой генеральный директор.

— Он старый для тебя, — выносит вердикт. У нее с этим быстро.

Я могла бы сказать, что в наше время женщине после тридцати старым может казаться разве что мужчина сильно за пятьдесят, а девять лет разницы — это вполне нормальная практика, но в таком случае мать обязательно вцепится в мои слова мертвой хваткой. Вместо этого говорю, что мы просто коллеги.

— И если ты скажешь еще хоть слово на эту тему — я просто уеду, и вам с Лилей придется самим где-то брать деньги на все медицинские расходы.

Эта угроза почти всегда действует на нее отрезвляюще.

Но не долго, поэтому я потихоньку иду вслед за генеральным. Стараюсь держаться подальше, чтобы не выглядело так, будто я выскочила подслушивать. Но он замечает меня, вопросительно вскидывает бровь и затягивается. Я качаю головой, отхожу к парапету и, немного поерзав, опираюсь на него бедрами.

Захожу в нашу «Шуршалку».

Стискиваю зубы, чтобы не поддаться мгновенному искушению вывалить туда сразу все.

Скрупулезно листаю переписку за два дня. Как всегда — солирует Юля.

Особо не вчитываюсь. Взгляд цепляется за кучу фото со вчерашнего мероприятия, которые она бросала, кажется, просто подряд без разбора. Штук пятьдесят — не меньше.

Сжимаю одновременно губы и пальцы вокруг телефона.

Собираюсь с силами и пишу:

Я: Юля просто была звездой вечера))

Натка отзывается почти сразу — спрашивает, куда я пропала и почему не появлялась в сети со вчерашнего утра.

Юля: У нее вчера был о-о-о-о-очень интересный вечер)))))

Я перечитываю ее ответ столько раз, сколько нужно, чтобы мозг окончательно зафиксировал — она в курсе, насчет моего вчерашнего «вечера». На минуту я все-таки допускала мысль, что когда Дубровский говорил о «подружке», он мог иметь ввиду Гречко, хотя мы абсолютно точно не тянем даже на приятельниц. Но сбрасывать такой вариант со счетов заранее не стала.

Я: А ты за мной следишь что ли?))

Старательно жму на кнопку со скобочкой, изображая веселье.

Поглядываю на Резника, который продолжает дымить и о чем-то хмуро разговаривать по телефону вполголоса. Подумав немного, подхожу к нему и жестами прошу поделиться сигаретой. Он сначала удивляется, потом молча протягивает пачку и прикуривает от бензиновой зажигалки. Смотрит несколько секунд, как будто хочет убедиться, что я делаю это не первый раз в жизни.

Нет, не первый.

Но пару раз случались черные полосы, которые с сигаретой оказалось пережить гораздо легче. Зависимости от этой дряни у меня нет. А порция горького дыма во рту, в зависимости от состояния, помогает либо сосредоточиться, либо расслабиться.

Возвращаюсь обратно к парапету, читаю переписку.

Юля настрочила десяток сообщений, в которых почти в лоб признается, что видела, как мы уходили с «красавчиком-механиком» и что когда у меня спадет эйфория, она рассчитывает на свою порцию благодарности.

Ната: Ты заделалась свахой?

Юля: Просто иногда нужна одна лучшая подруга, чтобы кое-кто (не будем тыкать пальцами!) попала в фокус правильного внимания!

Она, блядь, чертовский собой гордится.

Я закрываю переписку, потому что градус внутреннего дерьма поднимается почти под горлышко. Затягиваюсь еще, и обращаю внимание, что Потрошитель тоже закончил разговор, но подходить не спешит, видимо, как и я нуждаясь в паузе, чтобы дать перегореть плохим новостям.

— У вас есть дети? — спрашиваю я, когда он подходит и присаживается рядом.

— Нет. — Краем глаза замечаю, как дергает плечом. — Как-то не случилось.

— А у меня двое, — иронизирую, кивая на вход в больницу. — Формально, родила их моя сестра, но ощущение, что мои.

— У меня нет ни братьев, ни сестер, — говорит Резник. — Отца не стало когда я еще учился в школе. Он был пожарником, случился несчастный случай на работе. Мама только пару лет назад снова вышла замуж. К счастью, внуков не требует, говорит, что в шестьдесят еще не готова становится бабушкой.

— Святая женщина! — улыбаюсь и выпускаю дым в противоположную сторону. Верчу между пальцами сигарету, решая, хочу ли докуривать. Прихожу к выводу, что хочу. — Моя считает, что я — проказа и бесплодная ветка на нашем родовом дереве.

— Почему-то мне кажется, вы вполне в состоянии пережить этот досадный факт, — говорит Резник.

— Слезы уж точно не лью.

— Майя, что у вас произошло?

Мы смотрим друг на друга, и я пытаюсь еще раз угадать, видел ли он, что я уходила с Дубровским. Почему-то кажется, что если бы этот «маленький факт» попал в поле его зрения, Резник не стал бы темнить и сказал в лоб. Хотя, конечно, это было бы максимально не деликатно. Но и на расшаркивающегося принца он не похож.

— Совершила одну очень неприятную ошибку, — озвучиваю ровно столько, сколько в принципе готова сказать вообще. Даже странно, что этот максимум я готова разделить только с ним. — Расплачиваться за нее буду еще долго.

— Я могу чем-то помочь?

— Нет, но спасибо за участие, Владимир Эдуардович. Пожалуй, я переименую вас во что-то менее кровожадное.

Резник вопросительно поднимает брови и я, поддавшись импульсу, показываю как он записан у меня в телефоне.

— Знал бы — в жизни бы не сбрил бороду! — Он пытается казаться рассерженным, но это такое напускное, что самому же смешно.

— Вы мне за это еще спасибо скажете — на вас теперь весь отдел кадров слюни пускает, даже Марта Карловна.

— Звучит как серьезная заявка. Кто такая Марта Карловна?

Вместо тысячи слов я показываю безразмерный бюст и высокую прическу. Резник нервно дергает уголком рта и говорит, что он еще слишком молод, чтобы потянуть такую «роскошную женщину».

Когда мы возвращаемся в зал, как раз приходит доктор.

Операция прошла хорошо, Андрей в порядке.

Резник решает оставшиеся вопросы — я даже не пытаюсь что-то ему запретить, просто даю мужчине делать то, что он, очевидно, умеет делать абсолютно блестяще.

В конце предлагает отвезти меня домой — в больнице мне уже точно делать нечего, хотя вид у мамы такой, будто я совершаю тяжелое предательство.

В машине мы с Резником почти не разговариваем, не считая пары рабочих вопросов, которые я решаю уточнить на всякий случай. Дела у меня обычно подогнаны так, чтобы, в случае чего, не случился аврал, но вероятность, что он все-таки может произойти, всегда существует.

— Майя, с вашей работой все в порядке, отдыхайте. Может, хотите в отпуск?

— Отпуск? Что? Зачем? — Я сама удивляюсь, почему простой вопрос вызвал у меня такой шок. Еще утром была уверена, что даже после трех дней отгулов не смогу взять себя в руки. А сейчас мысль о том, чтобы торчать в четырех стенах целый отпуск, вызывает паническую атаку. — Я не хочу в отпуск. В этом нет необходимости.

— Хорошо. — Он смотрит на меня как-то очень пристально. — Значит, буду ждать вас в понедельник.

— Завтра я буду в строю, — озвучиваю только что принятое решение.

Какого черта? Работа меня всегда успокаивает. Лучше, если что, пару раз сходить в курилку, чем еще два дня бесконечно переливать и пустого в порожнее. Сейчас это уже все равно ни на что не повлияет.

— Майя, совсем не обязательно…

— Я в порядке, Владимир Эдуардович, спасибо, что очень вовремя поиграли мускулами — сама бы я не справилась.

Я знаю, что нет ничего предосудительного в том, чтобы пригласить его на кофе.

Это будет просто жест вежливости. Резник, скорее всего, откажется — я почти ничем не рискую. Но все равно не приглашаю.

Поднимаюсь к себе снова пешком. Просто отпускаю это дерьмо, надеясь, что рано или поздно на автомате нажму кнопку, зайду в кабинку и пойму, что меня больше не триггерит. А пока нет ничего страшного в том, чтобы побегать немного пешком.

Дома засучиваю рукава — бросаю белье в стиралку, загружаю посудомоечную машину.

Заказываю на завтра клининг.

Отпариваю свой любимый темно-вишневый костюм из шерсти, нахожу туфли с каблуком на один сантиметр выше, чем допускает офисный дресс-код.

Варю свой любимый латте и достаю из холодильника сырную нарезку.

Нахожу в телевизоре фильм про шпионов.

И даю себе клятву — Дубровского в моей голове больше никогда не будет.