Глава тринадцатая

Кинотеатр встречает меня приятным полумраком, негромким гулом голосов и запахом кофе и карамели. В вечер субботы здесь оживленно — группки молодежи, влюбленные парочки, несколько человек с детьми. В соседнем зале показывают новый мультик от Пиксар, так что детворы в зале столько, что приходится изображать болванчика в игре, старательно маневрируя между бегающей малышней.

Мысленно вздыхаю, что в последний момент у Наташи все сорвалось. Я предложила сходить в кино вместе, само собой, не вдаваясь в детали, почему вдруг два билета оказались у меня ДО того, как она согласилась. Положа руку на сердце. Натка никогда не была любительницей такого рода фильмов — как и вообще не любительницей ходить в кино — но она согласилась. Даже догадываюсь почему. После того нашего «разбора полетов» с Юлей, я решила больше не издеваться над своим чувством справедливости и просто удалилась из нашей «Шуршалки», потом что Юля продолжила как ни в чем не бывало там писать. Натку в наш конфликт я решила не втягивать. Подумала, что ситуация разрулится сама собой: Наташа увидит, что я вышла, поднимет переполох, так что Юля воспользуется шансом и выложит свою версию событий. И если после этого Натка больше не всплывет на моем горизонте — значит, я просто смирюсь с еще одной потерей и пойду дальше одна. Странно, но меня впервые в жизни это не испугал и не расстроило, хотя я всегда очень тяжело отпускала людей. Особенно тех, которых однажды пустила в свое сердце. Просто вспомнила слова Шершня о том, что не всегда нужно позволять себе все эмоции и решила, что эти эмоции на данном этапе жизни мне точно не нужны. А еще почему-то в голове все время зудело, что мой виртуальный собеседник явно относится к этому вопросу философски — вот уж кто точно легко и с твердым сердцем вышвыривает из своей жизни все лишнее. Он никогда ничего такого не озвучивал, но я абсолютно в этом уверена.

Но на следующий день Натка позвонила сама и начала разговор с абсолютно определенного: «В общем, я тоже вышла из «Шуршалки», так что пусть эта цаца там сама с собой разговаривает». Мы пересеклись в обед на следующий день, выпили кофе и моя чудесная подруга Наташа сказала, что на моей стороне, а подробности ее не интересуют.

Я не тороплюсь заходить в зал. До сеанса еще десять минут, так что я покупаю ведерко карамельного попкорна и бутылку минералки. Колу, конечно, было бы логичнее, но после сладкого попкорна хочется пить еще больше, так что лучше не усугублять.

Еще раз осматриваю зону ожидания, разделенную на семейное кафе, игровую, где бесится малышня и просторное свободное фойе с удобными диванчиками. Сюда пришлось ехать почти сорок минут, потому что это довольно далеко от моего дома. Но это довольно новый кинотеатр, насколько я знаю, и если бы не Шершень, я бы, наверное, еще долго не решилась его опробовать.

Обращаю внимание на трех парней, которые развалились за столиком. Лет по двадцать пять — самый максимум. Один — светловолосый и тонкий, как спагетти, уже пару минут не сводит с меня глаз. У меня нет повода думать, что Шершень нарушит слово и нашу договоренность «оставить как есть». Но все равно подсознательно применяю на него некоторые лица. Этот точно как будто не может им быть. Симпатичный, но, кажется, мой анонимный любитель поспорить о высокой литературе, должен быть с каким-то более… интеллектуальным лицом? Наверное.

Обращаю внимание на мужчину постарше — высокий, интеллигентный, с заметной сединой на висках. Очень «в стиле» Джереми Айронса. Даже на секунду допускаю мысль, что вот он — мой категоричный, очень глубоко копающий Шершень, но потом к нему, раскинув руки, бежит маленькая девочка с бантиками. «Деда!» — и бросается на руки с такой любовью, как будто это не он ее сюда привел, а они миллион лет не виделись. Не знаю почему, но мой мозг отказывается воспринимать Шершня чьим-то дедушкой. Из каких-то отдельных его фразочек и высказываний, воображение упорно рисует мужчину от тридцати до сорока.

Отбрасываю идиотскую затею искать Шершня в зале. Вместо этого ставлю ведерко с попкорном на стол, кладу рядом солнцезащитные очки, выбираю ракурс так, чтобы решетчатая панель на заднем фоне отбрасывала красивые графические тени. Делаю пару кадров, выбираю лучший и отправляю Шершню с припиской: «Пришла на свидание со Скорсезе». Обычно он довольно быстро реагирует на мои сообщения и это даже немного льстит — как будто я в его контактах Номер один. Но сейчас он молчит и я, глянув на часы, прячу телефон в карман и захожу в зал.

Первое, на что обращаю внимание — синие бархатные кресла с высокими удобными спинками. Я видела такие же на тех фото в его «сохраненках». Не знаю, почему цепляюсь за этот факт — логично, что он выбрал место, в котором точно был. Просто странно щекочет, что неделю назад он сидел в этом же зале, возможно, даже на том же мест, что и я, смотрел на экран. Может быть тоже с попкорном. Может — с чипсами и колой.

Бросаю взгляд на пустое соседнее кресло. Мелькает мысль сделать еще один кадр так, чтобы как-то обозначить этот факт, но я беспощадно от нее избавляюсь. Шершень купил два билета, но никак не проявил интереса к тому, с кем я пойду. Я могла бы пойти в кино с кем угодно — ему этот маленький факт и моей реальности абсолютно никак не интересен. Он даже о своем свободном статусе озвучил как данность. Хотя я так же уверена — понятия не имею, почему — что он не из тех мужчин, которые будучи в отношениях покупают незнакомкам билеты в кино. Возможно, я просто слишком сильно его идеализирую?

Сеанс начинается.

Скорсезе снова выдает свое фирменное напряжение, неторопливо закручивая сюжет, подводя к неизбежному. Я ловлю себя на мысли, что этот фильм идеально подходит Хорнету — он как будто умеет ощущать такие истории на какой-то глубинной частоте, на которой они оживают сильнее, чем просто картинка на экране. Даже немного завидую.

Может, ему все-таки понравилось бы узнать, что я здесь одна?

Сбрасываю эту мысль и сосредотачиваюсь на фильме. На этот раз уже точно до конца сеанса.

Спустя два с половиной часа, когда титры ползут вверх, я растягиваюсь в кресле, разминаю ноги. Попкорн почти съеден, и в горле пересохло так, что самое время зайти за чем-то холодным в кафе.

Холл снова стремительно наполняется шутом. Люди выходят из разных залов, кто-то обсуждает фильм, кто-то уже собирается на следующий сеанс.

Я направляюсь к барной стойке, уже практически выбираю бутылку колы, когда мой внимание цепляется за неочевидную, едва уловимую, но знакомую деталь.

Мужской профиль. Темные волосы, основательная щетина на твердой челюсти.

Резник.

Он сидит на диванчике в зоне ожидания, откинувшись спиной на спинку. В телефоне или просто в своих мыслях — не знаю, его фигура частично скрыта за колонной.

— Девушка? — парень за стойкой привлекает мое внимание, слишком сильно переключенное на генерального, которого я была совершенно не готова здесь встретить. — Ваша кола.

Я расплачиваюсь, бросаю бутылку в сумку.

Секунду или чуть больше веду напряженную борьбу с любопытством, но потом все-таки делаю пару шагов в сторону, открывая больше пространства для обзора.

Резник одет по-простому, джинсы и толстовка. Волосы чуть взъерошены, поза расслабленная, нога на ногу, но на запястье хорошо знакомая мне «Омега» с черным стальным ремешком. Я едва узнаю в нем своего генерального директора, потому что за все время знакомства ни разу не видела его в чем-то, кроме рубашки, костюма и идеально чистых туфлей. Если бы до сегодняшнего дня меня спросили, что у него в гардеробе, я бы без тени сомнения ответила, что там только костюмы и рубашки, да.

Он поворачивает голову, замечаю, что как будто его губы шевелятся.

Делаю еще шаг назад.

Он здесь не один. Рядом с ним сидит девушка — совсем молоденькая, лет двадцать. Русые волосы подстрижены в модную сейчас «пикси», на лице яркий макияж, но губы покрыты прозрачным глянцевым блеском. Как будто она только что его нанесла. На ней джинсы, свитер в облипку, на коленях лежит кожная куртка. Она говорит что-то Резнику, едва касаясь его руки.

Меня это почему-то цепляет.

Неожиданность? Да, пожалуй.

Я слегка в шоке. Никогда не думала о том, с кем и как он проводит время за пределами офиса, но как-то явно не в настолько выбивающемся из его стиля окружении. Он всегда казался мне как будто будто вырезанным из другого формата жизни. И на спутницу смотрит совсем не таким пронзительным взглядом, который я привыкла ловить на себе в офисе.

Впрочем, сейчас он вообще меня не замечает. Справедливости ради — для этого Резнику пришлось бы повернуть голову в противоположную сторону. Он сидит спокойно, время от времени поглядывает на спутницу, но на его лице как будто нет откровенного интереса.

Я делаю глоток ледяного напитка.

Это просто совпадение, что он здесь в то же самое время, что и я?

Подмывает прямо сейчас зайти в нашу с Шершнем переписку и спросить, где он. И пока буду ждать ответ — наблюдать, достанет ли Резни свой телефон. Подсмотрела когда-то такой трюк в фильме и почему-то отложилось в памяти.

Но я собираюсь и рублю эту идиотскую мысль на корню. Мне кажется, том, как Шершень ведет переписку угадывается определенная категоричность и резкость. Резник тоже зараза в кубе. Но его резкость совсем другая, и за пределами офиса я ее ни разу не чувствовала. А Шершень жалит. И что бы он там не говорил насчет «меня вынудили» — мне кажется, жалит он многих. Когда я пытаюсь слепить из этих двоих что-то одно, получается безобразный мертворожденный монстр.

И самое главное — к чему такие сложности, если Потрошитель в любой момент может набрать мне, написать или даже куда-то пригласить? Такой хитрый план, чтобы я увидела, что он не одинок?

Пока я мысленно разгребаю мной же придуманные теории заговора, девушка рядом в Резником вдруг резко встает, бросает ему свою куртку и идет к стойке. Я с опозданием понимаю, что стою как раз на ее пути и в тот момент, когда генеральный медленно поворачивает ей вслед голову, наши взгляды сталкиваются.

Кажется, ему тоже надо время на осознание, которое я сама только что пережила.

Мои губы сами собой растягиваются в улыбку, хотя я прям нутром чувствую, что она натянутая и считывается как: «Ваши вкусы довольно специфичны, Владимир Эдуардович». Но какое мне дело? Он красивый, энергичный, чертовски уверенный в себе мужик — наверняка, запросто потянет даже парочку таких девчонок.

Резник вопросительно поднимает бровь, как бы через зал спрашивая, что происходит.

Я киваю за спину, на афишу фильма, с которого только что вышла.

Генеральный поднимается, идет ко мне. Я почему-то обращаю внимание, что кожанку своей симпатичной молоденькой спутницы он небрежно сжимает в кулаке.

— Майя, — протягивает мое имя чуть замедленно, как будто ставит этим окончательную точку в факте неожиданной встречи.

— Добрый вечер, Владимир Эдуардович.

— В жизни бы не догадался, что вы любительница Скорсезе.

— Так, я поняла, — пытаюсь шутить, — надо срочно поработать над имиджем серьезной женщины.

Я стараюсь игнорить женскую куртку, которую он перекладывает в другую руку.

И стараюсь не слишком очевидно дергать рукой, когда ощущаю в кармане короткую вибрацию телефона.

— Вы тут одна? — Резник изучает пространство вокруг.

— Ага. Подруга в самый последний момент не смогла. А я решила, что вполне взрослая девочка, чтобы ходить в кино в гордом одиночестве.

На его губах на секунду появляется удовлетворенная улыбка, он даже как будто собирается отпустить шутку (или комплимент?) по этому поводу. Но не успевает, потому что его спутница снова появляется в поле зрения, и на этот раз она не просто становится рядом, а собственническим жестом забрасывает себе на плечи его руку и прижимается бедром к бедру.

На меня смотрит резко подведенными черным маслянистым карандашом карими глазами.

Вблизи она еще красивее.

Пауза.

Никто как будто не понимает, что происходит, а потом девчонка вдруг громко смеется, выбирается из-под его подмышки и первой тянет мне руку, совсем как в какой-то молодежной комедии.

— Я — Оля, его племянница.

Племянница.

Эм-м-м…

— Майя, — пожимаю в ответ ее пальцы с длиннющими ногтями, — его директор по персоналу.

— Так вот почему Вовка такой трудоголик! — излишне громко говорит девушка, тараня его бок локтем.

Резник, в прочем, никак на выпад не реагирует.

Такое впечатление, что из нас троих неловко себя чувствую только я.

— А вы здесь… — Оставляю висеть в воздухе не произнесенный вопрос.

— Просто он привел меня в игровую комнату, чтобы не мешала ему жить, — отвечает Оля, и смеется.

А я чувствую себя еще больше не в своей тарелке.

Смотрю на Резника, хотя понимаю, что он не обязан ничего объяснять. Но просто интересно. Племянница ладно, но эта племянница точно в состоянии сама сходить на мультики.

Он тоже на меня смотрит. Именно так, как смотрела бы я, если бы не считала нужным отчитываться за то, как, с кем и где провожу свой заслуженный выходной.

— Оля поступает в медицинский в следующем году, — говорит Резник, перебрасывая куртку ей на плечи. Она сразу сует руки в рукава и опять мостится ему под бок. — Приезжает разведать обстановку.

— И испортить ему жизнь, — продолжает шутить девушка.

У меня возникает странное чувство, что при отсутствии явно слышной иронии, она именно этого и добивается — заставить нас обоих чувствовать себя неловко в ее присутствии.

— Ну-у-у-у… — тяну, отступая на шаг. Хочу сказать, что он может сводить ее в «Кекс» — он как раз всего в паре кварталов от здания медуниверситета, но потом вспоминаю, с какой неприязнью сама отношусь к непрошеным советам. — Тогда, хорошего… эм-м-м… вечера?

Прозвучало как будто сразу отсюда они пойдут ужинать, а потом — в постель?

Или мне так только кажется?

Племянницы бывают двоюродные?

Или еще дальше?

— Взаимно, — отвечает Резник.

Мы стоим как бараны еще несколько секунд, а потом я беру себя в руки и быстро несусь к двери, на ходу набрасывая пальто.

Только в машине, оставив позади минимум пару километров, начинаю понемногу приходить в себя.

Что это вообще было?

Разве он не уезжает в столицу на выходные? Или ремонт больше не требует такого внимания?

Мне прям любопытно, что это за ребус такой с племянницей, которая выглядит как ожившая девушка с обложки «Плейбой». Хотя, она же сама назвалась его племянницей. Если бы между ними были отношения, разве не логично как раз наоборот — всячески подчеркивать свой статус «не просто женщины под подмышкой»?

Телефон снова напоминает о себе вибрацией.

Жду первый «красный», открываю переписку.

От Шершня короткое и сдержанное: «Поделишься впечатлениями?» Это он о фильме.

И еще одно — от Резника.

Я ненадолго задерживаю палец в воздухе, прежде чем открыть. Не знаю зачем. Пытаюсь предугадать, что он написал?

Потрошитель: Я полагаю, надо объясниться.

Этого варианта в моем списке точно не было.

Я: Зачем? О чем?

На следующем светофоре читаю его быстрый ответ:

Потрошитель: У вас было такое лицо, как будто вы застукали меня во время группового секса с несовершеннолетними.

Божечки мои.

Я нервно смеюсь, только сейчас осознавая, что впервые подумала о Резнике как о человеке, который в принципе занимается сексом. И это очень странно, потому что буквально с первого минуты знакомства я всегда видела в нем очень образцово-показательного статусного самца.

Я: Даже если и так — объясняться по этому поводу вам нужно было бы с их родителями или с полицией, но явно не со мной.

Потрошитель: Это вы просто не видели своей лицо, Майя.

Скорее всего. Я не очень старалась спрятать эмоции.

Я: В любом случае — это ваше личное время, Владимир Эдуардович. Проводить его с родней точно не преступление.

Потрошитель: Давайте завтра погуляем? Зададите свои вопросы.

Я: Но у меня нет вопросов.

Есть странная смесь непонимания из-за поведения взрослой девушки, но вряд ли это повод для целой личной встречи со своим начальником. Кроме того, я планировала весь завтрашний день провести в постели. Я бы и сегодняшний провела там после тренировки и плавания, если бы не Шершень с билетами. Не так уж я и юлила, когда писала ему, что в выходные собираюсь с силами перед новой рабочей неделей. Тем более, на грани грандиозного шухера (выражаясь словами известного киноперсонажа).

Я вижу, что генеральный что-то долго набирает в ответ и быстро закрываю нашу переписку. Просто не буду читать и все. Скажу, что приехала домой и сразу легла спать. Или ничего не скажу, потому что не обязан мгновенно реагировать на никак не связанные с работой темы.

Машину ставлю на подземную парковку, поднимаюсь к себе.

Сбрасываю ботинки, тихонько стону, потому что с непривычки они ощущаются на ногах тяжелыми после более легкой осенней обуви. Хотя синоптики обещают нам неестественно теплый декабрь в этом году, первые дни ощутимо прохладные.

Переодеваюсь в теплый домашний костюм, завариваю себе чай и готовлю на скорую руку рыбный стейк с овощами. На все уходит минут тридцать. Иногда я слышу, как вибрирует телефон, но запрещаю себе реагировать, пока не закончу. После того, как поймала себя на мысли, что проверять сообщения от Шершня стало частью моей ежедневной рутины, пришлось напомнить себе, что я вообще-то серьезная, без пяти минут тридцати трех летняя женщина и влипнуть в виртуальный роман — последнее, что мне вообще может быть нужно.

Тем более, когда на носу висит слияние и целая куча работы.

Тем более, после Дубровского.

Ситуация с Резником — аналогичная, даже еще хуже.

Но мне хочется прочитать сообщения Шершня.

Вот прямо ладони горят схватить телефон и получить дозу сарказма.

Включаю телек, нахожу сериал про врачей, который смотрю не с интересом, а скорее ради фона, ковыряю сёмгу.

Посматриваю на часы.

Еще пять минут.

Переключаю сериал на передачу про космос.

Мысленно смеюсь над своими убогими попытками держаться. Какая, блин, разница, если вместо того, чтобы отвлечься на что-то интересное, я просто сижу и считаю минуты от обратного?

Он написал шесть сообщений.

Я нервно сглатываю, когда читаю: «Досмотрела?» И еще одно, следом: «Чтобы ты не думала, что я не умею держать слово и втихаря за тобой подсматривал из-за угла».

Там фото.

Сразу несколько.

Я нажимаю, и перед глазами открывается кадр с завораживающим видом — дорога, убегающая вдаль, разметка, кажущаяся неестественно белой на темном асфальте. Мощные столбы ветрогенераторов где-то на заднем фоне.

Безупречный оранжевый закат.

Все в стиле других фото Шершня — четко, выверено и очень эстетично. Даже странно, что при таком таланте поймать кадр, в его профиле просто «лайфстайл» фото.

И затем третье фото.

Я замираю.

На нем только силуэт. Тень, вытянувшаяся на асфальте в лучах уходящего солнца. Он стоит, опираясь бедрами на мотоцикл, руки заведены назад, упираются в седло. Контуры шлема, массивные плечи, четкая линия рук и торса.

Вот же блин!

Это фото буквально дышит уверенностью и брутальностью.

Я закрываю его в тот момент, когда понимаю, что начинаю разглядывать детали со слишком очевидным желанием узнать о нем больше.

Держу паузу.

Он ездит на мотоцикле.

Я, смешно сказать, именно о мотоциклах ничего не знаю, хотя несколько премиальных байков наша сеть автосалонов тоже продает. Но мне на этих двухколесных монстров даже смотреть страшно, не то, что оседлать. Даже ради одной красивой фоточки.

Экран телефона загорается входящим от Шершня.

Я знаю, что там очередная ирония, еще до того, как разворачиваю диалог.

Hornet: Офигела?

Я закатываю глаза, переключаю канал на музыкальный, наслаждаясь какой-то очень громкой электронной музыкой. Обычно я вообще не фанат таких резких дергающихся звуков, но для разговора с самоуверенным Шершнем подходит просто идеально.

Я: Даже не надейся.

Я: Просто ты такой самоуверенный, что даже через тень это видно.

Ответ приходит почти сразу. Будто он все это время не отрывал взгляд от телефона.

Почему-то это цепляет.

Hornet: А тебя проняло, Хани.

Я: Не льсти себе. Ты просто поймал удачный свет.

Hornet: Теперь я знаю, как по-женский звучит «ты — охуенный»))

Он так редко использует эмоции в наших диалогах, что на каждую дурацкую скобочку я реагирую с явно нездоровой радостью. Как будто внутри уже придумала целый квест под названием: «Заставь этого чурбана смеяться».

Перечитываю его сообщение еще раз и улыбка все-так соскальзывает с моих губ. Да он даже через текст умудряется выглядеть наглым.

Я: Открою тебе страшную правду, Шершень. Так звучит наше женское: «Ты высокомерный засранец».

Hornet: Не поверишь, но мне уже говорили это.

Hornet: Ладно, Хани, сама напросилась.

Напросилась… на что?

Динь.

Новое сообщение.

Но на этот раз это не текст и не фото.

Это видео. Судя по отметке вверху — на десять секунд. Ничего такого, очевидно.

Мне почему-то абсолютно не кажется, что там может быть какой-то дикпик в формате «вживую». Мужчина, читающий Ницше и так явно от себя кайфующий, точно не нуждается в том, чтобы совать каждой девочке из интернета фото своего достоинства. Теперь, когда я в курсе, что он еще и байкер, становится очевидно — от недостатка женского внимания Шершень точно не страдает. Даже странно, что вместо того, чтобы искать реальную подружку, он уделяет мне целый вечер субботы. Хотя, может она у него все же есть? Мало ли что он там сказал насчет «не женат, не в отношениях».

Я какое-то время просто смотрю на черный экран, а потом все-таки набираюсь духу и нажимаю на проигрывание.

На видео — мужская фигура сидит верхом на байке.

Огромный, массивный мотоцикл, матово-черный, выглядит как зверь в засаде.

Я все так же ничего в этом не понимаю, но почему-то кажется, что это не просто байк. Это — Король байков, потому что реально крупный. И выглядит агрессивным даже просто стоя на подножке.

Взгляд фиксируется на мужчине.

Я знаю, что это Шершень. Он весь в экипировке. В расхлябанно расстегнутых перчатках, которые продолжают держатся на руках. В плотной куртке с прорезиненными вставками и парой ярко-белых тонких как лезвие косых вставок в районе ребер. Кожаные штаны на каких-то просто бесконечных длинных и мускулистых ногах. Тяжелые ботинки. Шлем с зеркальным ярко-оранжевым визором не дает разглядеть лицо.

А потом я просто вижу, что он делает.

Медленно проводит ладонями по баку. Плавно, очерчивая контуры.

Не спеша. Как будто этот металл под его руками — женская талия, изгиб бедра.

Чуть сильнее сжимает пальцы, наклоняется вперед и медленно толкается бедрами.

Так… плавно.

Так… сексуально, как будто в его теле нет костей, как будто мышцы под его кожей перетекают волной.

И это очень пОшло. Как будто не просто движение.

Как будто он двигается внутри и глубоко.

И в тот же миг мотор заводится.

Тихий, густой рык мотоцикла прокатывается через экран прямо по моим пальцам.

Господи боже, да я физически ощущаю этот звук через ладони!

Мотоцикл дрожит.

Шершень, наоборот, абсолютно расслаблен. Только на последней секунде видео поворачивает голову в камеру.

Я срываюсь с дивана.

Просто вскакиваю, как ошпаренная.

В эту секунду в голове только одна мысль: я больше никогда не возьму в руки этот проклятый телефон!

Ноги предательски дрожат.

Какой к черту Джереми Айронс?!

А самое главное — мне даже предъявить ему нечего, потому что разглядеть что-то под всей его экипировкой было абсолютно невозможно.

Он все еще аноним, мой Шершень.

Только теперь я знаю, что он высокий, мускулистый, у него широченная спина и длиннющие ноги, а еще — мощная задница. Боже, я этот толчок вперед так остро ощущаю между собственными бедрами, что приходится униженно сползать на пол, сжимать колени и перехватывать их руками.

Динь.

Я дергаюсь, как будто получила по рукам, потому что в первую секунду хочется схватить телефон.

Терплю, пытаюсь взять мысли под контроль.

Это было просто видео, что такого? Шершень выделывается, но он делает это буквально с первой минуты нашего общения. Просто в этот раз он выделывается не своими блестящими мозгами и начитанностью, не сыпет философскими размышлениями, а тычет мне в нос своим тестостероном.

Я медленно сцеживаю напряженный воздух тонкой струйкой через рот.

Обещаю себе не поддаваться на провокации.

Разблокирую телефон все еще дрожащими пальцами.

Hornet: Тебе точно не нужен массаж сердца и пара кубиков адреналина, Хани?

Hornet: Такое многозначительное молчание…

Он даже не пытается скрыть, что откровенно меня расшатывает.

Я: Ходила пописать, раз ты так жаждешь подробностей.

Я: А тебе просто нравится выпендриваться. Мотоцикл очень большой. И красивый.

Hornet: Я ему передал, он, кажется, покраснел от похвалы.

Hornet: Раз ты в настроении для подробностей, расскажи, что ты увидела.

Я: Ну нет, так не интересно)) Оставлю тебе пространство для фантазии!

Hornet: О, Хани, не искушай меня так.

Hornet: У меня с фантазией все прекрасно))

Я тихо смеюсь.

И тут же кусаю губу.

Боже. Почему мне так нравится этот разговор?

Я: И давно ты этим занимаешься?

Hornet: Гоняю или возбуждаю женщин на расстоянии?

Я молчу секунды три. Физически чувствую, как мои прекрасно выстроенные личные границы конкретно прогибаются под его сумасшедшим натиском. Но продолжаю разрешать ему это делать. И даже, страшно признавать, наслаждаюсь процессом.

У меня же карт-бланш — могу просто закончить разговор, даже ничего не объясняя.

Могу заблокировать.

Могу вообще его послать.

Но вместо этого пишу:

Я: Гоняешь.

Hornet: Около десяти лет.

Hornet: Так что если прицелилась быть моей двойкой, можешь не переживать — молочный мот у меня выпал уже очень давно.

Я: Двойкой? Это какой-то сленг?

Hornet: Девушка сзади.

Я: Да мне на твою зверюгу даже смотреть страшно! Я на него сяду только под дулом пистолета! И то вообще не факт!

Hornet: А ведь ты на секунду допустила мысль, Хани…

Допустила. Даже до этого момента позволяла картинке в моей голове обрести контуры двух фигур на мотоцикле.

Пока мужская, играючи, не сняла шлем и под ней не оказалось лицо Дубровского.

Фантазию и весь щекочущий флер флирта на грани, как ветром сдувает.

Остается только болезненное воспоминание о каждой секунде испытанного в тот момент унижения. Как он смотрел на меня сверху вниз. Как говорил о том, что я, вот такая, у него первая. До той минуты я даже не знала, что человека можно настолько безжалостно размолотить обычными словами.

Так что нет, блин.

Хватит с меня одного крутого виража с долбаным адреналинщиком.

Я: Ничего я не допустила.

Я: Просто однажды уже покаталась с любителем острых ощущений. Потом неделю от дерьма отмыться не могла.

Я не знаю, зачем все это ему пишу. Очевидно же, что рискую нарваться на мужскую солидарность и «самадуравиновата». Уж с его-то язвительностью и цинизмом, ждать чего-то другого было бы слишком наивно. Но мне, по какой-то необъяснимой причине, становится легче просто даже от двух этих коротких предложений.

Hornet: Ты не слишком драматизируешь?

Я: Когда меня сначала трахают, а потом вытирают об меня ноги, остается только драматизировать!

Hornet: Расскажешь?

Я пишу «НИ-ЗА-ЧТО!!!»

Стираю.

Снова пишу тоже самое, и снова удаляю.

А потом меня рвет. Как тряпку, просто в самый безобразный хлам.

И мои дрожащие пальцы выстукивают ему боль. И злость. И долбаный ванильный сироп, который растекся по моим венам вместо крови, когда Дубровский со мной заговорил. Я, конечно, не называю имен и не уточню места. Это не нужно. Достаточно просто передать суть.

Как я залипла на красавчика механика.

Как думала о нем почти все время.

Как хотела узнать, сколько ему лет, чтобы вдруг случилось чудо, ему оказалось тридцать и тогда бы я плюнула на все и сама бы куда-то его пригласила. Как прочитала его профиль. Как потом мне стало обидно, что умный и талантливый парень остается в стороне от дела, которое ему точно по плечу. Как просто один раз назвала его имя. И как поставила на этом большой жирный крест.

Я размазываю по экрану собственные текущие градом слезы.

Шмыгаю носом, но упрямо пишу. Распечатываю, кажется, пятый десяток сообщений. Некоторые рваные, многие с ошибками. Иногда я просто вставляю батареями ржущие смайлики — тогда, когда кончаются слова и шкалят эмоции.

Потом рассказываю про подруженьку.

Язвлю, плююсь ядом как последняя сука.

Пишу, как она поимела меня, потому что однажды я просто сказала, что залипла на красавчика-механика. Вставляю «Ты не поймешь, не грузись».

Обращаю внимание, что он даже не пытается что-то писать в ответ.

Но в онлайне не переставая.

Читает как будто еще до того, как я нажимаю кнопку отправки очередной порции душевной боли.

И дальше — просто отпускаю.

Я: Он был просто как самый красивый мальчик на школьном балу!!!

Я: Я так влипла в него!

Я: Как последняя тупая дура влипла!

Я: Я ему все-все-все разрешила, Шершень!

Я: Потому что я его любила в тот день как никого и никогда не любила!!!

Читаю ставшее откровением для самой себя признание.

Откладываю телефон в сторону.

Дышу, чувствуя капельку облегчения.

Это, кажется, называется «эффект попутчика». И если в моей голове к утру останется хотя бы капля мозгов — я больше никогда не отвечу на его сообщения. И сама ничего не напишу.

Возможно, мы встретились в огромной сети именно для этого.

Сама бы я никогда в жизни не осмелилась признаться, что в свои солидных почти тридцать три, могу потерять голову от такого, как Дубровский.

Вытираю ладонями влагу со щек.

Снова беру телефон.

Шершень до сих пор ничего не написал в ответ.

Ожидаемо. Логично. Правильно.

Я: Так что знаешь, я больше никогда ничьей двойкой не буду.

Hornet: Пиздец.

И пропадает из онлайна.