Глава двадцать первая

Вся первая неделя в новой должности сливается в моей голове в один сплошной длинные-предлинный день.

Переезд в офис «элианов», потому что он в несколько раз больше нашего и основная часть новой структуры NEXOR Motors перебазируется туда. У меня красивый большой — раза в два больше предыдущего! — кабинет с собственной маленькой гардеробной и уголком для отдыха. Но это все не суть важно, потому что главное — вид. Он просто потрясающий — прямо на море. И даже грохот портовой структуры не мешает, а приятно ласкает мой явно извращенный слух. Амина, которая продолжает облагораживать наше с ней новое рабочее пространство, каждый день ворчит, что у нее этот гул скоро превратится в непрекращающуюся мигрень. Поэтому я иногда ей подмигиваю, давая понять, что она может потихоньку использовать наушники.

На первой «летучке» Резник меня, конечно, погладил против шерсти.

Очень старательно. Так что в какой-то момент мне захотелось встать и в лоб сказать: «Не обязательно размазывать меня прямо настолько, чтобы никто не заподозрил, что ты меня трахаешь!» Но я быстро пришла в себя. Хотя когда мы вышли из переговорной, на меня меня смотрели как на сакральную жертву, потому что никакой протокол, типовой для таких мероприятий, я точно не нарушила. Вечером он приехал с огромным букетом, попросил прощения, а я пообещала поработать над своей стрессоустойчивостью.

Сегодня пятница, вечер и когда я, наконец, заканчиваю «переезд» всех своих основных документов под логотип новой NEXOR и блаженно откидываюсь на спинку кресла (максимально эргономичного, просто как капсула космического корабля) и только теперь обращаю внимание, что на часах уже почти семь. Прикрываю глаза, потому что обещала себе не засиживаться так долго: у этого роскошного офиса есть один единственный минус — еще плюс полчаса на дорогу до дома.

Открываю переписку с Резником, потому что утром, когда он уезжал от меня, мы договорились вместе поужинать где-нибудь в ресторане за городом, подальше от возможных глаз. Сейчас это уже сомнительная по реализации идея, хотя…

Я быстро открываю поисковик, вбиваю запрос и через пару минут у меня есть перечень из трех подходящих маленьких отелей как раз в девятикилометровой черте за городом: СПА, хорошие приятные номера, все удобства. Вставляю в сообщение все три ссылки и пишу: «Мне нравится первый, но можем обсудить. Могу сделать бронь на выходные».

Пока жду ответ — переобуваюсь, подкрашиваю губы. Уже на пороге стопорюсь, чтобы вернуться за планшетом, который, как всегда, бросила в ящик стола, и в этот момент пикает телефон. Я инстинктивно открываю переписку с Резником, но там ничего нового — он даже сообщения мои не прочел, хотя обычно, если не занят чем-то срочным, читает почти сразу. Но сегодня у нас точно ничего такого нет.

Прохожу мимо поста охраны, почти даже набираюсь смелости спросить, на месте ли еще Владимир Эдуардович, но одергиваю себя, потому что даже такой простой вопрос кажется буквально признанием с поличным.

На стоянке его машины тоже нет.

Он не отвечает и не читает ни пока я еду домой, ни когда заглядываю в ближайший маленький ресторан и заказываю себе на вечер боул с форелью и киноа, и всякими полезными овощами — сил готовить просто нет.

Ужинаю, разглядывая нашу переписку.

На часах — почти половина десятого.

Понятное дело, что об ужине уже не может быть и речи, но вообще-то это была его инициатива, и немного странно, что он даже не дал знать, что у него изменились планы. Но я мысленно пожимаю плечами и делаю скидку на то, что все мы люди и у всех есть форсмажоры.

Я беру свой жутко полезный боул, забираюсь с ногами в кресло у окна с пледом на ногах и чашкой мятного чая на подоконнике. Книга лежит на коленях, и я читаю — страницу за страницей, медленно, будто боюсь проглотить слишком быстро. «Не отпускай меня». Если бы не рекомендация Шершня (которая прозвучала почти как клятвенное обязательство прочесть), я бы точно давно поставила ее на полку. Не потому, что она не интересная — я как раз большой поклонник такого меланхоличного описательного стиля, где диалоги — как приправа к атмосфере, которая сгущается с каждой главой. Просто эта книга как будто… слишком мне откликается.

Я мыслено закатываю глаза, усмехаясь, что даже при моем минимальном зависании в социальных сетях, все равно заразилась растиражированными фразами.

Но главу все-таки «делаю». И хоть на часах уже половина одиннадцатого, все равно пишу Шершню:

Я: Еще одна глава в копилку. Я догрызу этот гранит!

Между нами, нужно все-таки быть честной, все равно не просто обмен репликами. Наши переписки стали чем-то… отдельным. Интимным, но не в пошлом смысле. Скорее — уютным. Как если бы у каждого из нас был свой дом, но с одним общим подоконником, на который мы выкладываем свои мысли, чтобы другой мог присесть и — просто быть рядом.

Он отвечает через пару минут. Я прикусываю губу, чтобы не слишком триумфально улыбаться. Моему женскому самолюбию немного льстит, что я как будто нахожусь в его «Избранном» — тем, кому он бы ответил даже посреди ночи, даже если оповещение придет поставленный на беззвучный режим телефон.

Hornet: И как тебе Кэти?

Я: Очень настоящая. Странная, ранимая, живая.

Hornet: Идеальная жертва системы.

Я присылаю ему закатывающий глаза смайлик, он в ответ — деловой, в черных солнцезащитных очках. Это наш маленький ритуал обмена вежливыми тычками: я говорю «ну ты и засранец», а он отвечает: «но я крут, согласись».

Hornet: А ты заметила, что весь роман построен на сдерживании?

Я: Сдерживании чего?

Hornet: Желания. Гнева. Правды. Своей судьбы.

Я замолкаю. Потому что…

Откладываю тарелку, подвигаю чай ближе и делаю первый теплый глоток, от которого немного немеет кончик языка.

Вот это его «книга о сдерживании» буквально тот самый неуловимый триггер, который делает чтение таким болезненным. Я как будто все время спотыкаюсь об свои собственными мысли, которые изо всех сил пытаюсь не замечать. И именно это — заставляет откладывать книгу иногда даже на середине страницы.

Я: А тебе не кажется, что Томми просто… не хотел бороться?

Hornet: Может быть. Или он считал, что борьба — это тоже часть игры, в которой победителей нет.

Я смотрю на это сообщение и понимаю, что он точно прочувствовал книгу. Не просто прошел по верхам, как делают многие. Он — нырнул. И увидел то, от чего бегаю я сама. Увидел — и принял, поэтому так кайфовал от чтения. Или мне только так кажется?

Я: У тебя было что-то, что ты не отпустил вовремя?

Hornet: Было.

Hornet: Но я не могу сказать, что держался за это. Скорее, оно держалось за меня.

Я снова замолкаю. Потом замечаю, что он пишет еще одно сообщение:

Hornet: А ты, Хани?

Я: Мне кажется, я слишком хорошо умею отпускать.

Вставляю иронизирующий смайлик. Вот с чем-чем, а с вышвыриванием людей из своей жизни у меня практически никогда нет проблем. Не считая семьи и Натки, и, пожалуй, Сашки — всех остальных я просто отпускала и желала удачи. Даже на Юлю особо камни за пазухой уже не ношу, потому что мне нафиг не сдалась эта тяжесть, которую она все равно не почувствует.

Хотя в глубине души я до сих пор жду ее появление на арене.

После того, как Гречко переехала в другой офис, а Юля пошла под сокращение, она так ни разу и не дала о себе знать. И Сашка в наших с ним редких телефонных разговорах, тоже о ней не вспоминает. Хотя, насколько я знаю, у них на фоне начавшегося развода, уже была одна безобразная ссора. Сашка особо не распространялся, но он всегда был таким — не обсуждал свое грязное белье ни с кем, даже с самыми близкими.

Hornet: Ты просто научилась отпускать, когда уже поздно держаться.

И вот мы снова не о книге. И снова — близко.

Я стискиваю чашку чуть сильнее и перевожу тему.

Я: Расскажи про свой первый мотоцикл.

Ответ приходит не сразу. Я даже успеваю немного полистать свою ленту и бросить в закладки пару красивых эстетических кадров, но потом экран вспыхивает снова:

Hornet: Первый собрал сам. Почти из мусора. Полгода в гараже. Без отопления. Дедов инструментарий. Пальцы гнулись через боль.

Я: Ничего себе. И сколько тебе тогда было?

Hornet: Восемнадцать.

Я: А сейчас ты скажешь, что он даже не завелся?))

Hornet: Не с первого раза, Хани) Но когда он завелся…

Он редко использует смайлики, но сейчас вставляет в конце сообщения тот, который изображает рокерскую «козу». Я прикрываю рот, чтобы смешинка в ответ на возникший в голове образ, была не такой очевидной. Даже если он не может ее видеть, хотя когда наши переписки затягиваются, даже если теперь мы не обсуждаем ничего особенного личного, я почти всегда то смеюсь, то чувствую себя так… словно пришла в гости к старому другу.

Я: Это как вырастить дракона из яйца, да?)

Hornet: Типа того. Только дракон с громким выхлопом и за ним не нужно ходить с бумажным пакетиком, чтобы подбирать драконье дерьмо)

На этот раз я смеюсь так громко, что закрывать рот уже бессмысленно. Кручу в голове эту картину, воображая старенький мотоцикл с крыльями и остроконечным хвостом. А потом, не подумав, пишу:

Я: И так, дано: байкер на драконе, в косухе, кожаных штанах и гранжевых ботинках. У тебя просто обязана быть татуировка, Шершень.

Перечитываю, вдруг понимая, что переступила черту. Черт. Господи! Тянусь дрожащим пальцем, чтобы удалить, но не попадаю с первого раза, и он успевает прочитать.

Я: Прости, это слишком личный вопрос, можешь не отвечать. Я не хотела. Просто забылась.

Hornet: Татуировки у меня, конечно, есть, Хани.

Я: ТатуировкИ? Их много?

Hornet: Столько, сколько нужно, чтобы не забывать. И не вспоминать слишком явно.

Я стираю набранное на голых инстинктах: «Можешь показать?» — потому что это уже нарушение. Потому что мы договорились. Потому что это я выкатила строгие рамки и развесила по границам предупреждающие флажки — и теперь сама же во второй раз почти что их нарушаю. На его месте я бы точно выкатила едкую шуточку на этот счет, но Шершень ничего такого не делает, хотя я точно знаю — у него в арсенале достаточно цинизма, чтобы поставить меня на место даже в вежливой форме.

Я: Я иногда думаю о том, чтобы сделать себе татуировку. Но всё время что-то останавливает.

Перечитываю свое сообщение. Понимаю, что снова ему открываюсь, даже если эта часть моего личного не относится к категории запретных. Просто, я еще никому об этом не рассказывала, хотя лет с двадцати мечтала сделать себе что-то красивое — на плече или, может, на всю руку. Что-то дерзкое, в сочных цветах, что могла бы носить до старости как самое красивое украшение.

Hornet: Что именно тебя тормозит?

Я: Такие женщины как я и татуировки — несовместимы.

Молчание. Он не пишет. Я уже думаю, что перегнула.

Hornet: «Такие» — это какие? У тебя особенная аллергия на красящие пигменты? Гемофилия?

Я: Нет, боже!)))

Пока пишу ему это, закатываю глаза и делаю глоток чая. Подбираю правильные слова, чтобы обрисовать всю глубину проблемы, но они, почему-то, кажутся жутко глупыми и натянутыми. Даже если раньше казались абсолютно трезвыми.

Я: Просто не всем женщинам идут татуировки. Некоторые должны соответствовать.

Hornet: Соответствовать чему?

Я: Статусу взрослой женщины.

Hornet: Именно потому что ты взрослая женщина, ты не обязана ничему соответствовать. Только своему внутреннему миру. А остальных — в пизду)

Вот именно. Я взрослая женщина, а в голове все равно мамин голос, что это вульгарно и навсегда. И взгляд отца — он бы точно не осудил, но и не понял. И тон сестры: «Ты же у нас такая правильная». А потом — коллеги. Подчиненные. Люди. Их взгляды. Их фразы. Их многозначительная тишина.

Hornet: Твое тело — твой храм, Хани.

Я: Ты сейчас серьезно ВОТ ЭТО сказал?))) Тебя покусала просветленная на Бали и шпинатных смузи блогерша?)))

Hornet: Ты можешь повесить в этом храме хоть чертов постер, хоть разрисовать его граффити с потолка до пола, и даже на потолке, и на полу — тоже. Главное, чтобы это было про тебя.

Hornet: Хочешь — делай. Что-то такое, что точно не даст оторвать от тебя глаз — потому что именно этого ты хочешь. Не маленькую тупую надпись на жопе или сердечко размером с ноготь, а заявление.

Я: Говоришь так, как будто знаешь, кто я))

Hornet: Ну, например, ты умная. Ты не боишься читать сложные книг и делаешь это для души, а не для «галочки». У тебя отличный музыкальный вкус. Ты знаешь, чего хочешь — и прешь к этому, потому что только очень целеустремленный человек встает в половине шестого, чтобы в семь утра уже таскать совсем не девчачьи веса. Но ты взрывная внутри, ты пиздец как хочешь сиять, поэтому у тебя розовые лямки для тяги))

Hornet: Так что да, Хани — думаю, я тебя знаю.

Я не отвечаю сразу. Но внутри что-то будто трескается. Не от боли. От света. Как от лампочки, которая зажглась в темной комнате — не очень яркая, но стабильная, которую уже не потушить.

Hornet: Ты ее обязательно сделаешь, Хани. Когда будешь готова. И не для того, чтобы что-то доказать. А просто потому, что больше не захочешь терпеть. И не сможешь.

И я впервые ловлю себя на мысли, что… правда хочу. Не потому что кто-то сказал. Не в знак протеста и точно не чтобы кому-то что-то доказать. А просто — потому что это буду я.

Я кладу телефон рядом. Натягиваю плед по самые плечи. И впервые за долгое время чувствую себя не одинокой. Хотя рядом — только экран.

Но этого почему-то достаточно.