Глава двадцать третья

Семья приезжает ровно в семь. Я слышу звонок в домофон и на автомате скидываю кухонное полотенце на спинку стула. Все уже готово: еда разложена в керамические тарелки, хлеб в деревянной корзинке, бутылка красного вина ждет своего часа, и я даже зажгла свечи, чтобы добавить кухне немного домашнего уюта.

Я немного вымотала после целого дня на ногах и маленького праздника, который мне устроили в офисе. Ну как «маленького» — специально ради меня там развесили шарики с поздравлениями, встретили парадом хлопушек (уверена, сегодня уборщицы не раз встретили меня не «добрым» тихим словом), а Амина, смеясь, стаскивала со всех кабинетов вазы, чтобы ставить туда букеты. В конце дня часть я забрала домой, в свою небольшую квартирку. Которая сразу стала похожа на цветочную лавку.

Самый большой букет бордовых роз — я не считала, сколько там, но у меня уже через минуту руки отваливались от его веса — подарил Резник. Точнее — передал с курьером. Конечно, среди прочих он стал «гвоздем», но его я домой не забрала из принципа.

Как утром, тоже из принципа — и обиды, даже не пытаюсь этого скрыть — сдержано ответила на его поздравление. Потому что — по СМС.

Самым первым, кто меня поздравил еще в шесть утра, был Сашка — прямо из аэропорта, где-то на полпути к очередному международному рейсу. Курьер с цветами от него — моими любимыми белыми эустомами — опоздал ровно на пару минут.

В шесть с небольшим написал Шершень: «С Днюхой, напарница по книжному клубу! Ты стала еще круче, детка».

Я не знаю почему, но совершенно простые слова заставляют меня возвращаться и перечитывать их весь день.

Мама первым делом взглядом оценивает квартиру. Она не так часто бывает у меня в гостях, но каждый раз изучает мою студию с видом человека, который точно знает, что это» модное расширение пространства» — не для жизни и уюта. И как будто ее единственное дело — проверить, все ли чисто, не одна ли я, и достаточно ли «по-семейному» накрыт стол.

— Ну хоть не из супермаркета, — изрекает она, глядя на аккуратную упаковку с логотипом ресторана.

Отец улыбается в своей привычной манере и просто целует меня в висок:

— С Днем рождения, доча.

— Спасибо, пап. — Забираю из его рук букет, целую в ответ колючую щеку.

Лиля появляется последней, толкая Ксюшу и Андрея перед собой. Оба несутся как ураган, и в этот момент я почти рада их визгу — он как-то разряжает все напряжение.

— С Днем рождения, тетя Майя, — старательно проговаривает Ксюша и вручает мне смешную криво, но явно старательно разукрашенную открытку с аппликацией.

Андрей чмокает в щеку.

Если бы не они — этот вечер точно был бы на пятьдесят процентов сложнее.

— Не трогайте посуду и помойте руки, — командует Лиля, и когда они несутся в ванну, делает шаг ко мне. Обнимает, но мимолетно, словно не хочет оставаться в этом контакте ни на секунду дольше необходимого.

До сих пр не простила мое «гнусное вмешательство» в ее личную жизнь.

Хотя про «святого трудоголика Игоря» я после Нового года больше ни разу не слышала.

— У тебя тут целая оранжерея, — говорит Лиля, изучая цветы, которые я расставила по дому.

— Это от коллег и партнеров.

— А от поклонников… вот тот, — кивает на белые розы, потом переводит взгляд на орхидеи в коробке, — и вот этот?

— Здесь все от коллег. — Я даже не пытаюсь сделать вид, что не замечаю ее нарочитую попытку вывести меня на эмоции. Как будто тот факт, что у меня нет мужика, автоматически обесценивает каждый знак внимания в мой адрес. — У меня сейчас слишком много работы — цветы от поклонников могут появиться разве что в воображении.

Я нарочно иронизирую, чтобы не давать ей повода развить тему и втащить в это мать.

Мы садимся. Я подливаю вина, предлагаю попробовать теплый салат с уткой и соусом из чернослива. Отец кивает, берет, мама долго крутит вилкой пасту с белыми грибами, будто решает, не отравлена ли еда именно в ее тарелке.

Мы разговариваем обо всем — о новостях, немного о политике, обсуждаем всех маминых и Лилькиных приятельниц, родню, которой у нас много, которую я вижу раз в пятилетку, но буквально как будто живу в коммуналке со всеми ними, потому что в курсе всех срачей. Но все равно слушаю, потому что пока мама и Лиля в своей стихии — мы с отцом можем просто кивать и изредка, просто для белого шума, вставлять свои пять копеек.

Когда переходим к десерту чизкейка с клюквенным соусом — я набираю в легкие побольше воздуха и все-таки озвучиваю произошедшую в моей жизни перемену:

— Я… хотела поделиться новостью, — говорю, мысленно скрестив пальцы, и поднимая шампанское. Жду, пока остальные сделают так же, замечаю появившийся в глазах матери блеск и натянутое до предела лицо сестры Заранее знаю, что одна из них точно через секунду взорвется, а друга — получит еще один повод для ехидных шуток. Но мне все равно. — Меня повысили. Теперь я HR-директор Nexor Motors. Это новая объединенная структура и…

— И когда ты собираешься о семье подумать? — перебивает мама, словно новости о карьере — просто повод поставить ее любимую пластинку.

Я сжимаю губы. Лиля криво усмехается, пьет шампанское.

— Тебе сегодня тридцать три, Майя, — продолжает накручивать мама. — А все, что я от тебя слышу — карьера, работа, деньги!

— Может потому что это — моя жизнь, мам? — Я стараюсь держать себя в руках и не обострять, но сегодня это особенно сложно. Потому что для меня моя новая должность — это примерно то же самое, что для Лили — двое ее детей, хотя, возможно, даже больше, потому что я хотя бы не отлыниваю от выполнения своих обязанностей. — Я добивалась этого, я шла к этому, и вот вы — моя семья, первые, с кем я решила поделиться своей радостью — и что в ответ?!

— Я хочу видеть тебя счастливой, Майя, — мать переходит на крик, такой громкий, что он звенит у меня в ушах. — Что ты не одинока! И что в старости тебе будет кому подать стакан воды!

— Я счастлива, мама! — Пытаюсь держать контроль, чтобы не пугать племянников, которые уже оторвались от мультиков и смотрят на нас с дивана. Делаю глубокий вдох и вскидываю руку, предупреждая открывшую было рот Лилю, что ей лучше точно не встревать. — Я счастлива, мам. Нравится тебе это или нет, но вот такая жизнь меня устраивает. Это то, чего я хочу на данный момент. И я не буду резко выходить замуж и рожать как и пулемета, потому что «часики тикают». Мои часики в порядке и я прекрасно себя чувствую без детей и без мужа, и в ближайшее время не собираюсь ничего меня. А если соберусь — то сделаю это тогда когда сама решу, с тем, кого сама выберу, а не потому что захочу соответствовать образу идеальной дочери. Я буду жить так, как хочу и я больше не желаю слышать ни единого слова на эту тему. Никогда.

— Или что, Майя?! — Она демонстративно резко двигает тарелку на край стола, так, что десертная ложка слетает на пол. Встает, вытягивается в своей любимой позе — как будто чем ровнее спина, тем меньше шансов ей отказать. — Ну, давай, скажи. Скажи это своей семье, которая желает тебя добра.

Отец тоже отодвигает стул:

— Может, хотя бы в День рождения дочери закроешь рот? — В его голосе сквозит усталость.

Мы оба знаем, что если мама решила о чем-то заявить — она договорит, даже если на это придется потратить последнюю минуту жизни.

— Я не собираюсь закрывать рот только потому, что кому-то не нравится правда, — упирается она.

— Правда, мам? Чья правда? Твоя? Потому что у меня она другая.

— Ты просто очень хочешь быть как эти — модные богатые женщины! Одинокие в старости со всеми своими деньгами.

— Отлично, пусть так, — я намеренно усмехаюсь и пью шампанское, хотя сейчас уже почти не чувствую его вкус. — Буду в старости ездить по миру, одна, со всеми своими деньгами.

Она закатывает глаза.

— Тетя Мая, — чувствую, как пробравшаяся сюда каким-то образом Ксюша, дергает меня за рукав и заглядывает в глаза. — Я тебе водичку принесу… честное слово…

У меня сдавливает горло и душат слезы.

Хочу присесть, чтобы обнять ее, но не успеваю, потому что Лиля хватает дочь за руку и дергает на себя. Я хочу сказать, что она не делает лучше, пугая ребенка, потому что Ксеня выглядит растерянной, не понимая, что сказала и сделала не так, но молчу. Так будет только хуже.

— Спасибо за приглашение, — цедит сквозь зубы Лиля и тут же командует детям одеваться. Жестко подавляет протест Андрея. — Ты, конечно, как всегда — не могла не закрыть рот вовремя.

Я оставляю ее слова без внимания.

О том, что у моих матери и сестры проблемы с причинно-следственными связями, я знаю уже давно. Нет смысла даже пытаться убедить их в том, что причина на самом деле в них. Единственное, чего я добьюсь — еще больше испугаю и так ничего не понимающих детей.

Пока Лиля резко натягивает на них одежду, достаю из холодильника два бенто-торта для племянников. Иду в гостиную, но когда пытаюсь дать их — сестра одергивает детей за спину.

— Это просто сладости, Лиля, — пытаюсь вразумить ее. Ксения начинает хныкать. Андрей громко сопит и пытается что-то сказать, но в итоге сестра буквально в спину выталкивает их за порог.

— Хочешь быть идеальной хорошей тетушкой, да? — Лиля бесится так сильно, что у нее краснеет шея. — Всегда и во всем привыкла быть идеальной, кристальной и хорошей! Майя у нас лучшая, а если она вдруг в чем-то не идеальна — значит, это нужно срочно исправить. Знаешь что? Хочешь быть сладкой и заботливой — роди себе своих детей!

Она выходит первой, мама — следом, оставив мне на прощанье свой фирменный «задумайся-об-это» взгляд.

Папа обнимает и целует в макушку, неуклюже извиняется за сцену.

Он точно не виноват, но он хотя бы пытается сгладить.

Я остаюсь стоять одна — в пустой гостиной и с двумя тортами в руках.

Стою так несколько минут, просто чтобы восстановить дыхание, которое после их ухода вдруг становится слишком резким. Потому что начинает фонтанировать накопившаяся за день усталость. И обида — на семью, на долбаные общественные стереотипы, на Резника, потому что в эти дни он был как никогда нужен мне рядом, но даже не попытался.

Остатки ужина и бенто складываю в пакет для мусора и выношу сразу.

Возвращаюсь домой с морозного воздуха, завариваю чай и иду в комнату.

Делаю музыку чуть громче, пока рассматриваю висящий для завтрашнего вечера наряд — красивое платье цвета «пепел розы», под которое у меня готовы туфли на шпильке и подобраны аксессуары. Прикладываю его к себе, разглядывая в ростовом зеркале — без сомнения, с моей фигурой буду выглядеть просто сногсшибательно. Но туфли… Мысль о том, чтобы провести еще один день на каблуках, реально зудит в мозгу как бормашина.

Взгляд падает на темно-серый, в тонкую едва заметную полоску брючный костюм в модном сейчас стиле «оверсайз». Прекрасная мягкая ткань, отличный крой, свободны брюки и пиджак без четкого силуэта. Под него можно надеть простую белух хлопковую футболку, удобные лоферы или борги, или даже кроссовки (как говорил Шершень) и на всю катушку наслаждаться вечером. И у меня нет ни одного разумного аргумента, почему я не могу сделать вот так. Это же и правда мой вечер? Какого хрена? Я хочу ходить в удобной одежде, танцевать в удобной обуви, наслаждаться собой, а не болью в ногах, которую буду чувствовать даже сквозь сон.

Я прячу платье обратно на вешалку, достаю костюм.

Выбираю к нему белую футболку.

Разглядываю обувь на полке и… беру пару синих «конверсов».

Не думаю, почему — ответ я знаю, просто не хочу, чтобы в моменте он звучал у меня в голове.

Прячу красивые аксессуары обратно в ящик, заменяя их простым кожаным ремешком с бронзовой фигуркой рыбы-молота — браслет из магазина мужской бижутерии, но я с первого взгляда прикипела к нему душой, хотя и ношу очень редко, потому что в основном это не про мой повседневный стиль. Но для завтра будет идеально.

Падаю на кровать, зарываюсь в ленту в пинтересте.

Листаю просто так, но внутренне знаю, что просто беру маленькую паузу, чтобы подумать. Взвесить. Прислушаться к внутреннему голову. Типа, он же должен выразить какой-то протест. Но внутри почему-то тишина.

Хотя нет.

Там зудит.

«Это твое тело, Хани, ты можешь там хоть граффити нарисовать».

И почему-то слова Шершня отзываются эхом простуженного голоса.

Я пишу в строке поиска «татуировка паук» — и на меня валятся сотни картинок, одна лучше другой.

Пока взгляд не останавливается на одной, где у паука вместо тельца — бутылочка с ядовито-розовой жидкостью, перевязанная ниткой и с маленькой биркой в форме черепа. Мой мозг моментально знает, что это будет хорошо смотреться на всем свободном пространстве руки от локтя до запястья, на тыльной стороне.

Я настолько отчетливо «визуализирую» это в голове, что все кажется абсолютно идеальным. Сохраняю.

И позволяю себе вечер поступков, которым я просто позволяю случиться, без анализа и без внутреннего «ручника».

Отправляю Шершню с припиской: «Я нашла граффити в свой храм».

Он читает как обычно — через пару минут.

Hornet: Охуенно, Хани. Так и знал, что ты выберешь что-то такое)

Я: Стрёмное?))

Hornet: Яркое. Будешь официально токсичной паразиткой!

Я прижимаю кулак ко рту, чтобы не заржать.

Пока мы переписываемся, я иду еще дальше — захожу на страницы тату-студий.

Но быстро разочаровываюсь, потому что практически везде — запись за две, три недели вперед, а то и за несколько месяцев. Я понимаю, что идти на такой шаг на импульсе — это не самое верное решение, что нужно дать себе время подумать, взвесить, притормозить. Но мне не хочется. Я так устала останавливаться в шаге от мечты только потому, что всегда есть какое-то внутреннее «нельзя».

Снова пишу Шершню, жалуюсь, что придется ждать, присылаю трагический смайлик.

Hornet: А ты морально уже готова, Хани?

Я: Никогда и ни к чему не была настолько морально готова))

Я уже настолько мысленно слилась с этим пауком у себя на руке, что поглаживая пальцами совершенно чистую кожу и ощущаю себя незавершенной, пока под ней нет чернильного рисунка.

Hornet: На завтра утром готова? Займет примерно 3 часа, плюс около часа подогнать и согласовать рисунок.

Я:?????

Hornet: У тебя же День рождения, детка)

Я: Ты серьезно, Шершень?

Hornet: Абсолютно.

Через минуту он присылает мне адрес студии, имя мастера — Кирилл, ссылку на портфолио его работ. Я разглядываю разноцветные, похожи на картины на коже татуировки, яркие, сочные, выполненные так филигранно и идеально, что это кажется чем-то за границами реальности.

На языке крутится вопрос, который мои пальцы никак не решаются задать.

Но я все-таки спрашиваю, потому что сегодняшний день — день своего тридцати трехлетия — решаю назвать днем, когда мне все можно.

Я: Ты тоже делал у него свои татуировки?

Hornet: Ага. Он — тупо лучший. Не бойся, Хани, ты в надежных руках и твой паук будет лучше, чем живой.

Верчу телефон, прекрасно понимая, что запись к этому мастеру — это личная просьба Шершня. И хоть я еще еще ни разу в жизни не чувствовала себя настолько уверенной в том, что собираюсь пойти до конца, все-таки спрашиваю, что будет, если утром я вдруг передумаю.

Hornet: Значит, ты просто передумаешь и ничего не будет)

Это сложно поддать какому-то анализу, но я чувствую себя так, словно вокруг меня вдруг стало немножко больше воздуха, потому что открылись все невидимые заколоченные досками окна. И дышать стало не то, чтобы легче. Дышать стало… правильнее.

Я: Я не собираюсь передумывать, если что)

Hornet: Я знаю. Ты из тех, кто идет до конца.

Hornet: Девять утра тебя устроит? Будешь свободна примерно к двум.

Я: Абсолютно!

Hornet: Выспаться нужно обязательно, Хани. Это важно. И хорошо позавтракать.

Я зачем-то киваю в экран, хотя он никак не может этого увидеть. А еще знаю, что навряд ли теперь спокойной усну, потому что буду изо всех сил визуализировать свою мечту, которая, наконец, скоро станет реальностью.

Я: Спасибо тебе большое, Шершень. Это был лучший День рождения в моей жизни.

Я не лукавлю, потому что сейчас, когда раздражение после очередного, но на этот раз основательного скандала с семьей уже не такое острое, мне хочется улыбаться. Из-за какой-то фигни — потому что высказалась матери, потому что поменяла жутко красивый наряд на удобный костюм, и потому что собираюсь сделать то, что давно хотела, но боялась себе разрешить.

Hornet: Рад быть причастным, Хани)

Он не пытается разукрасить свой поступок разноцветными блестящими мелками.

И даже не пытается ужалить меня за то, что я нарушила все красные флажки, которые сама же и развесила.