Глава тридцать шестая

Утро пятницы встречает меня оглушительной, звенящей тишиной в собственной квартире. Я стою перед ростовым зеркалом в гардеробной, и женщина в отражении смотрит на меня с холодным, отстраненным любопытством. Она мне почти незнакома.

Сегодня я позволю себе быть красивой. Не просто деловой, не стильной, а именно красивой. Утонченной, хрупкой, почти эфемерной. Как будто чем больше хаоса и грязи бушует внутри, тем безупречнее должен быть фасад. Мое оружие, моя броня на сегодня — темно-изумрудное шелковое платье. Оно струится по телу, как вторая кожа, обрисовывая каждый изгиб, но не крича об этом. Длинные рукава, закрытая линия ключиц и дерзкий, почти до середины бедра, разрез сбоку, который обнаруживает себя только при ходьбе. Провокация, замаскированная под элегантность. Мой стиль.

На ногах — тонкие шпильки, которые делают меня выше, острее, но при этом заставляют каждый шаг быть выверенным, осознанным. Никаких «конверсов». Никакой расслабленности. Сегодня я — на войне. А на войну в кедах не ходят.

Я закалываю волосы в низкий, гладкий пучок, оставляя у лица несколько свободных прядей. Макияж — сдержанный, но с акцентом на глаза, подведенные тонкой, почти невидимой стрелкой. Губы тронуты лишь каплей блеска. На запястье — тонкий золотой браслет, в ушах — едва заметные пусеты с бриллиантами.

Я нравлюсь себе в зеркале. Эта женщина — сильная, уверенная, безупречная.

Она — ложь. Идеальная, выверенная до миллиметра ложь.

Пока я застегиваю браслет, мои пальцы на мгновение замирают. Рука сама тянется к телефону, лежащему на туалетном столике. Я открываю нашу переписку со Славой. Последнее сообщение — его. Просроченное на неделю. Просто пожелал мне спокойной ночи. И после этого — тишина. Я не ответила — понятия не имею, почему. Сейчас уже поздно есть себя за это поедом.

Пальцы зависают над клавиатурой.

Набираю: «Мне страшно» — и тут же стираю.

Пишу еще более ужасное: «Я скучаю по Шершню» — и снова удаляю. Это звучит как упрек. Или, скорее, как манипуляция.

«Просто… удачи сегодня».

Перечитываю. Кажется вполне нейтральным. Как будто я приняла все его слова, услышала и все равно хочу сохранять нашу связь. Дружескую, приятельскую, в рамках книжного клуба — сейчас уже вообще плевать. Потому что все это как будто стремительно выскальзывает у меня из рук, и как удержать — понятия не имею.

Я почти нажимаю «отправить», но в последний момент блокирую телефон и бросаю его в сумку.

Хватит.

Хватит этой агонии.

Я не знаю, простила ли. А что если он прав — и нет? И что дальше? Ждать, когда при очередной перепалке я снова упрекну его прошлым?

Я пережила предательство Юли, я пережила мерзость Резника. Переживу и наше… молчание.

Конференц-зал отеля «Гранд-Палас» гудит, как растревоженный улей. Сотни людей, вспышки фотокамер, тихий гул голосов, смешивающийся с ненавязчивой лаунж-музыкой. В воздухе пахнет дорогим парфюмом, успехом и большими деньгами. Я иду сквозь эту толпу, чувствуя себя призраком. Люди здороваются, улыбаются, говорят какие-то дежурные комплименты. Я киваю, улыбаюсь в ответ, поддерживаю светскую беседу.

Я — идеальная функция. Безупречный механизм.

У входа в основной зал меня встречает Амина. Она тоже принарядилась в строгое черное платье, но яркий шейный платок добавляет образу изюминку. На меня смотри с восхищением и тревогой.

— Майя, блин, ты просто богическая, — шепчет она, протягивая мне планшет с финальным таймингом. — Как будто сейчас не на конференцию, а на красную дорожку в Каннах.

— Спасибо, Амина, — я благодарно сжимаю ее руку. — Иногда броня должна быть красивой.

Мы проходим в зал, и я сразу фиксирую взгляд на Юле и Резнике.

Они как будто центр этой вселенной. Стоят в окружении министров, депутатов, инвесторов. Он в темно-сером стильном костюме, с выражением вселенской значимости на лице. Юля — рядом, его верная тень и идеальное дополнение. Смеется, что-то щебечет, поправляет ему галстук. Играет свою роль так самозабвенно, что на мгновение я почти верю в эту идиллию.

Они просто идеальная команда хищников, и я — их общая, желанная добыча.

Я заставляю себя не зацикливаться, но взгляд все равно возвращается к ним. Может потому что в эту минуту чувствую, что именно из их тандема исходит самая большая опасность. Мои недели в офисе сочтены — с этим я уже смирилась. Но Юля может попытаться испортить даже этот день. Она достаточно чокнутая и обиженная, чтобы наплевать на высокий протокол и устроить сцену с моим публичным унижением. Ее после этого, конечно, вышвырнут за порог, но вряд ли Юля будет думать о последствиях, еси на кону стоит «справедливое возмездие» за ее уязвленное эго.

— Боже, Майя, — выдыхает Амина мне на ухо, и я прослеживаю направление ее восторженного взгляда. — Ты это… видишь? Он в жизни еще круче, чем по телеку. Какой мужик, ой, мамочки…

Павел Дмитриевич Форвард.

Он стоит чуть в стороне, разговаривая с каким-то седым мужчиной в очках.

Форвард-старший высокий — буквально, такой же как Слава — подтянутый и очень привлекательный несмотря на свои пятьдесят с небольшим. Дорогой костюм, уверенная осанка. Русые волосы с благородной сединой на висках, ухоженная щетина. Он невероятно похож на Славу. Та же линия челюсти, тот же изгиб губ. Только глаза другие. Зеленые. Властные, проницательные, как у хищника.

И от этого сходства и одновременно различия мне становится физически дурно.

Как любит говорить Натка — гены пальцем не раздавишь.

А еще у него, должно быть, невероятно развито чутье, потому что он на секунд отвлекается от разговора и переводит взгляд на меня — безошибочно, прицельно, как будто по заранее подготовленным координатам.

Взгляд у него такой же как и у Дубровского — без намека на попытку как-то сгладить или замаскировать интерес. Он просто смотрит, изучает, как будто увидел что-то… необычно или интересное?

— Да, внушительный мужчина, — роняю я холодно, заставляя себя отвести взгляд.

— Внушительный? Майя, да он… — Амина осекается, наткнувшись на мое ледяное выражение лица, и тут же переключается на рабочий тон. — Я проверила аккредитацию. Все на месте. Кроме…

Она замолкает, и в этот момент я чувствую знакомый, удушающий запах. Нет, парфюм сам по себе великолепен, но я знаю, кто его носит и этот «кто-то» стоит сейчас так близко, что меня буквально тянет зажать нос.

— Майя. Амина. Снова вместе и уже плетете заговор? — Голос Юли, сладкий, как патока, и ядовитый, как змеиный яд. — Или готовитесь к моему триумфу?

Я медленно поворачиваюсь.

Юля сияет. Оценивает меня с ног до головы, и в ее глазах на долю секунды мелькает откровенная, неприкрытая зависть, которую она тут же маскирует снисходительной улыбкой.

— Выглядишь немного уставшей, — говорит она, полным фальшивого сочувствия голосом. — Не выспалась? Волнуешься, наверное. Не переживай, я все держу под контролем.

Еси это была попытка отвесить мне еще одну унизительную пощечину, то выходит она так себе.

— Благодарю за заботу, Юлия Николаевна, — отвечаю я, четко и спокойно, без единого повода за который она могла бы зацепиться. — Но я предпочитаю обсуждать рабочие моменты в более подходящей обстановке. У нас есть регламент и субординация. Или вы забили и на этот документ, потому что были слишком увлечены вылизыванием эго своего начальника?

Ее триумф медленно сползает с лица. Юля пытается невозмутимость, но не только она одна знает, куда бить, если прицелиться как следует.

Она просто уходит, не сказав нам с Аминой больше ни единого слова.

И эту маленькую победу я записываю на своей счет.

Примерно через полчаса начинается официальная часть. Гаснет свет, на огромном экране появляется логотип NEXOR Motors. Ведущий, известный тележурналист, выходит на сцену, говорит какие-то пафосные слова о будущем, об инновациях, о прорыве. Я не слушаю. Я смотрю на сцену, где в первом ряду сидят они. Собственники, Резник, Юля.

И рядом с ними — Павел Форвард.

Я пытаюсь найти позитив в том, что замена меня на Юлю хотя бы не обязуется меня сидеть на сцене рядом с ним. Не знаю почему, но одна эта мысль почему-то холодит кончики пальцев. Он не сделал мне ровным счетом ничего, но мне инстинктивно хочется держаться на расстоянии. Может потому, что за секунду до того, как его приглашают на сцену, он снова, как в прошлый раз, безошибочно находит меня за столиком и смотрит как на причудливый музейный экспонат?

Я сжимаю лежащую на коленях сумку и чувствую облегчение только когда Форвард выходит на сцену и начинает говорить. Его внимание полностью переключается на зал. У него идеальная речь, четкая дикция и никаких слов-паразитов (в наше время даже чиновники топ-уровня далеко не всегда могут таким похвастаться). Форвард-старший говорит уверенно, четко, без бумажки: о государственных интересах, о стратегическом партнерстве, о будущем, которое мы строим вместе.

Он — человек власти. И эта власть ощущается в каждом его жесте, в каждом слове.

Я ищу глазами Славу. Он сидит в третьем ряду, рядом со своей командой. Он тоже в костюме. Идеально скроенном, темно-сером. Белоснежная рубашка, узкий черный галстук. Он больше не похож ни на бунтаря-байкера, ни на гениального конструктора. Сейчас он как будто снова Вячеслав Форвард, как будто царевна-лягушка сбросила, наконец, свою кожу.

Сейчас он тот самый красавчик, с глянцевых обложек трехлетней давности.

Стильный. Успешный. И… чужой.

Пропасть между нами, которая и так была огромной, теперь кажется непреодолимой.

Он не смотрит на сцену, он смотрит на отца. У Славы совершенно непроницаемое лицо. Но я все равно замечаю, как напряжены его плечи, как сжаты в кулаки лежащие на коленях руки. Когда Павел Форвард заканчивает речь под гром аплодисментов и возвращается на свое место, он проходит мимо сына. Они не обмениваются ни словом, ни взглядом. Просто холодный, едва заметный кивок. И все. Между ним как будто холодная ледяная стена — почти такая же толстая, как теперь между ним и мной.

Потом выступает наши собственники — Шаталин, Мельник и Орлов. С Орловым я пересекалась чаще, он был тем, кто рискнул взять меня на должность ТОП-менеджера, несмотря на скромный, как для такой должности, послужной список. Наверное, поэтому, когда взгляд Орлова скользит по залу и натыкается на меня, он делает небольшую паузу и вставляет пару слов благодарности за организацию сегодняшнего мероприятия… мне.

Сидящая рядом Амина громко шепчет, что это очень круто.

Я поднимаюсь со своего места, принимаю полностью посвященный мне гром аплодисментов. Улыбаюсь, улыбаюсь еще шире, когда взгляд падает на сцену и сразу цепляется за белое от ярости лицо Юли — она, может, и сидит в первом ряду, но исключительно в роли болванчика.

Форвард-старший снова на меня смотрит — его ладони тоже отбивают ритм. Не такой энергичный, как общий, но все же. Особенно бросается на фоне делающего это как будто из-под палки Резника.

Я хочу посмотреть на Славу — для этого достаточно просто чуть-чуть повернуть голову.

Но… запрещаю себе даже это. Кажется, если посмотрю — все мои попытки принять наше «все закончилось» тут же сойдут на нет. И как только закончится это театральное шоу — я буду бегать по залу в отчаянных попытках вырвать хотя бы пять минут его внимания и попытаться объяснить свои вчерашние слова.

А может, это не такая уж и плохая идея?

Я возвращаюсь на стул, Орлов заканчивает речь. Передает слово остальным.

Потом наступает очередь Резника, но слушать его мне настолько не хочется, что я готова заплатить любые деньги за беруши.

— Он с тебя глаз не сводит… — шепчет на ухо Амина.

Я поджимаю губы. Она про Дубровского? Я держусь, не смотрю на него, даже когда это до смешного нелепо.

— Шикарный мужик, ой мамочки…. - продолжает моя помощница.

Это про Форварда. Я неопределенно дергаю подбородком и даю понять, что нам лучше сосредоточиться на происходящем на сцене, чтобы в камеры бегающих журналистов не попали наши болтающие непонятно о чем лица. Мелочи, но на них еще как обращают внимание — кто с каким лицом сидел, кто как улыбался, когда на сцене солировала очередная важная «шишка».

А потом ведущий, выдав заранее приготовленную и сдобренную шутку, объявляет следующего спикера, и волосы у меня на затылке медленно становятся дыбом.

— А сейчас я с огромным удовольствием хочу предоставить слово нашему ключевому европейскому партнеру! Главе международного фонда по инвестициям в «зеленые» технологии «Veridian Horizons»! Встречайте, Алина Вольская!

Мое сердце пропускает удар.

Вольская? Нет. Не может быть. Я помню каждый пункт программы, каждую фамилию в списке приглашенных.

Этого фонда там не было.

Этого имени там не было.

Но на сцену, под аплодисменты зала, действительно выходит она — но откуда-то из-за кулис, как будто все это время ждала, свой звездный час, намеренно скрывалась для большего эффекта.

Я на секунду зажмуриваюсь, надеясь, что этой смешной детской хитрости будет достаточно, чтобы образ роскошной блондинки исчез со сцены как туман. Но она все еще там. И почему-то сильно не похожа на ту ослепительную красотку с глянцевых фото, хотя все еще абсолютно так же красива. Просто теперь она выглядит как королева. В безупречном белом брючном костюме, который подчеркивает ее точеную фигуру. Длинные платиновые волосы уложены в гладкую, строгую прическу. Минимум макияжа, который только подчеркивает ее природную, ослепительную красоту. Огромные голубые глаза смотрят на зал уверенно и даже немножко властно.

Не знаю, что случилось с той напыщенной красоткой, о которой так яростно сплетничали «насекомые» с форума «Багиня», но сейчас на ее месте просто идеальная иллюстрация на тему женского успешного успеха. Она из мира Форвардов, Резников, генпрокуроров и политиков высших эшелонов власти. Эта «Алина Вольская» совершенно точно не тусуется в ночных клубах до потери пульса и не вываливается оттуда вусмерть пьяная и с безобразно размазанной по всему лицу помадой.

Она начинает говорить. У нее низкий, грудной голос, почему-то с легким французским акцентом — в определенных словах буква «р» характерно вибрирует, и мне с дикой завистью кажется, что она точно делает это не специально. Вольская говорит об экологии, об инвестициях, о будущем планеты. Она умная, обаятельная, убедительная.

Зал слушает ее, затаив дыхание.

А я смотрю на Славу.

Сначала он вообще никак на нее не реагирует.

Только на секунду, услышав знакомую фамилию, бросает взгляд на фигур в белом у микрофона, потом отворачивается, без намека на интерес или грусть, или что-то еще.

Но я даже не успеваю с облегчением выдохнуть, потому что он снова на нее смотрит.

На этот раз — медленно, очень медленно, как в кинематографическом эффекте, возвращается к ней взглядом. Как будто только теперь осознает, что это действительно она. Его выражение лица меняется. Ледяная маска исчезает, уступая место чему-то очень живому. Чему-то сложному и болезненному, но живому.

В какой-то момент своей речи — Алина не стесняется до конца использовать свой звездный час и говорит много, гораздо больше, чем обычно допускается по регламенту — она поворачивается к сидящим на сцене. Отсюда мне никак не увидеть, на кого именно направлен ее взгляд, но догадаться не сложно. Я вижу, что Слава тоже на нее смотрит. Не моргая, пристально, только хмурится. Выглядит… точно н разочарованным. Не как мужчина, который наткнулся на свою «бывшую» катастрофу, которую точно больше никогда не хотел бы видеть.

Между ними чувствуется целая история.

Это так очевидно, что даже Амина шепчет что-то вроде: «А они знакомы что ли?»

Мне приходится врубить свою любимую считалочку о том, что я — профи, что я поставила крест на служебных романах… Что «нас» никогда по-настоящему и не было, и ревновать, надумывать, что все могло быть иначе — это вершина глупости. Даже, возможно, большая, чем мой безрассудный роман с Резником.

Официальная часть, наконец, заканчивается. Зал взрывается новой волной аплодисментов.

Люди встают, начинают двигаться и смешиваться.

Начинается фуршет. Стеклянные двери в соседний зал распахиваются, открывая вид на столы, уставленные изысканными закусками, на сверкающие пирамиды из бокалов с шампанским, на суетливых официантов с выхолощенными лицами, которые с одинаковым почтением подают бокалы и канапе с икрой и важным правительственным чиновникам, и такой «мелочевке» как обычные ТОП-менеджеры.

Я остаюсь на своем месте еще несколько минут, пытаясь собраться с мыслями, заставить себя встать и влиться в эту гудящую, самодовольную толпу. Воздух густой и тяжелый, пропитанный запахом успеха, от которого меня немного подташнивает.

Я чувствую себя потерянной. Инородным телом в этом безупречно работающем механизме. Возможно потому, что мысленно уже смирилась с тем, что мои пути с этим блеском очень скоро разойдутся.

Машинально ищу его глазами. Славу. Его нигде нет — как сквозь землю провалился. Мой взгляд скользит по толпе, выхватывая знакомые лица, но его среди них нет. Зато я почти сразу наталкиваюсь на Алину. Она стоит в центре небольшого круга из солидных, упакованных в дорогие костюмы мужчин, и что-то оживленно им рассказывает, жестикулируя тонкой, изящной рукой. Она похожа на солнце, вокруг которого вращаются планеты. Она здесь своя. И от этого осознания во рту появляется горький привкус.

Но почему-то мне радостно от того, что Дубровского рядом с ней нет.

«Как будто это мешает им встретиться за кулисами «шоу» и вспомнить прошлое», — ядовито подсказывает моя внутренняя Майя-сука.

Я заставляю себя подняться. Нужно двигаться. Нужно играть роль. Улыбаться. Делать вид, что все в порядке. Плевать на Юлю, на Резника, на внезапно всплывшую как айсберг перед Титаником Вольскую. Не плевать только на Славу, но ему, похоже, все это претит и он решил с чистой совестью слиться. Шершень бы именно так и сделал.

Я беру с подноса проходящего мимо официанта бокал шампанского. Холодное стекло обжигает пальцы. Делаю глоток. Пузырьки шипят, царапают горло, но алкоголь на вкус как кислая, покалывающая язык вода.

Иду по залу, как лунатик, киваю знакомым, отвечаю на какие-то вопросы, которых даже не слышу. Мой мозг работает на автопилоте, выдавая стандартные, социально приемлемые реакции. А внутри как-то чертовски пусто. Наверное, просто сегодня именно тот пик усталости, который моя нервная система переварить уже не в состоянии, и меня просто «выключает», чтобы не перегорела окончательно, до состояния «не подлежит восстановлению».

Взгляд натыкается на стоящего в дальнем конце зала Орлова. Кирилл Семенович — один из главных собственников NEXOR Motors. Он мне всегда казался самым «включенным» в нашу внутреннюю кухню, потому что даже на тех небольших встречах, когда мне приходилось с ним сталкиваться, он всегда задавал вопросы не для галочки, а по существу. А еще он почему-то располагает к себе, хотя добрячком точно не выглядит. Скорее, как шестидесятилетний мужчина с умным цепким взглядом и улыбкой, за которой может прятаться как поощрение, так и кнут.

Я поджидаю момент, когда он остается один и поворачивается к окну, чтобы насладиться, наконец, коньяком в тяжелом бокале. По-моему, Орлов так ни разу к нему и не притронулся — все время переключался на гостей и формальности.

Вероятно, беспокоить его сейчас — еще одно не самое умное мое решение, но мне все равно уже совершенно нечего терять. По крайней мере вот так, предупредив заранее, я отблагодарю за то, что без его веры в то, что девчонка все-таки может рулить сложной экосистемой в офисе.

Я иду к нему. Прямо. Не сворачивая. Каждый шаг дается тяжелее предыдущего. Наверное потому, что я собираюсь сделать шаг, переиграть который уже не получится — если скажу об увольнении, переигрывать обратно и метаться как курица с отрубленной головой, точно не буду. Пока иду, замечаю как меня цепляет взгляд Резника — но стоит недалеко, разговаривает с кем-то из чиновников, но внимательно следит за каждым моим шагом. Каждое мое движение — под его пристальным, ненавидящим контролем.

Плевать. Вот сейчас на него до такой степени плевать, что в ответ на его кривую вымученную вежливую улыбку, отвечаю своей — совершенно искренней. Правда, посылающей его далеко и конкретно, но зато от всей души.

Орлов замечает меня, поворачивается. Его улыбка становится чуть теплее, приветливее.

И это заметно подбадривает.

— Майя Валентиновна, — говорит как всегда ровно и спокойно. — Прекрасный вечер, не находите?

— Добрый вечер, Кирилл Семенович, — отвечаю я, и сама удивляюсь, насколько твердо звучит мой голос. — Простите, что отвлекаю. Обещаю, что не займу много вашего времени.

Он удивленно вскидывает брови, но кивает, предлагая мне отойти чуть в сторону, в более уединенный угол.

— Слушаю, Майя Валентиновна.

Я делаю глубокий вдох. Сейчас или никогда.

— Кирилл Семенович, я хотела бы сообщить вам лично, до того, как это будет оформлено официально. В понедельник я подаю заявление об уходе.

На его лице отражается неподдельное удивление. Он явно не ожидал такого поворота.

— Уходе? — переспрашивает Орлов. — Озвучите причину? Если не секрет, конечно. Вы ведь только недавно вступили в новую, расширенную должность. Мы все были очень впечатлены вашей работой.

— Спасибо за высокую оценку, — я позволяю себе кривую, горькую усмешку. — Но, к сожалению, сложились обстоятельства, при которых я не вижу возможности для дальнейшей работы в компании.

— Обстоятельства? — Он хмурится. — Это как-то связано с… некоторым кадровым своеволием нашего генерального директора?

Он смотрит на меня проницательно, и я понимаю, что он не так прост, как кажется. Видит гораздо больше, чем показывает.

— Отчасти, — предпочитаю уклониться от прямого ответа, чтобы не выглядеть ябедой. — Мне жаль, что так получилось. Я понимаю, что мою кандидатуру на эту должность, вместо Елены Гречко, пролоббировал Владимир Эдуардович, и я ему за это благодарна. Но в текущей ситуации, когда наши взгляды на кадровую политику и методы управления кардинально расходятся, я считаю правильным уйти. До того, как наши… противоречия начнут плохо влиять на рабочие процессы.

Орлов молчит несколько секунд, внимательно изучая мое лицо. Потом тихо, почти недоверчиво смеется.

— Пролоббировал? Резник? — Качает головой. — Майя Валентиновна, вы меня удивляете. Можно поинтересоваться, откуда в вашей голове эта… странная мысль?

Я смотрю на него с недоумением. Вспоминаю, как Резник рассказывал, что чуть ли не когтями и зубами отстоял мою кандидатуру. Что я ему чуть ли не по гроб жизни обязана тем, что осталась в своем кресле с бонусом в виде солидного повышения.

— А разве нет?

— Нет, — твердо говорит он. — Резник не имел к вашему назначению ровным счетом никакого отношения. Он вообще был против расширения полномочий HR-департамента. Решение о вашем повышении было принято советом директоров. Единогласно. Вы были единственным кандидатом, которого мы рассматривали. Елена Гречко — прекрасный специалист, но она — функционер. А нам был нужен стратег. Лидер. Поэтому, выбрали вас. Резник был просто поставлен перед фактом.

Я слушаю — и не верю своим ушам.

Земля пошатывается под ногами, но на этот раз — от шока совершенно другого рода. Приятного, черт.

Приносящего облегчение.

Я ни хрена не должна этому мудаку!

Я — не его пешка. Я сама по себе — ценный игрок!

— Я так понимаю, — Орлов подается вперед, чуть-чуть понижает голос, как будто мы заговорщики, — до вас, Майя Валентиновна, дошла информация несколько… иного рода.

— Да, — только и нахожу, что сказать.

— Резник — балабол, — с усталостью в голосе говорит Орлов. — Талантливый, энергичный, но невыносимо тщеславный балабол. Он любит пускать пыль в глаза, создавать видимость бурной деятельности и приписывать себе чужие заслуги. Вы и без меня знаете, что это уже третий генеральный директор за два года. И, боюсь, не последний. Все они приходят, обещают золотые горы, а потом мы разгребаем последствия их «эффективного менеджмента».

Он, наконец, делает глоток коньяка, его взгляд становится задумчивым.

— Знаете, — продолжает, глядя куда-то поверх моего плеча, — может, нам пора перестать искать «варягов» со стороны? Может, пришло время присмотреться к своим? К тем, кто знает эту компанию изнутри. Кто готов расти вместе с ней, а не убегать при первых же трудностях.

И только теперь — снова смотри, но на этот раз уже четко в упор. На меня.

И мне абсолютно точно не кажется, что на этот раз в его глазах — предложение. Намек на то, что однажды… если я смогу… кресло генерального может стать… моим?

Эта мысль настолько шокирует, что на секунду лишает дара речи и слуха.

Ни о чем таком я и близко не думала. То есть, конечно, у меня огромные амбиции, но я была уверена, что теперешняя должность — это потолок моих возможностей. Какое там кресло генерального.

А теперь, когда Орлов озвучил эту мысль — даже как слишком многозначительный намек — она моментально вгрызается мне в голову. Как заноза.

— Майя Валентиновна, — он делает еще глоток, поглядывая на меня поверх стакана, на этот раз со слегка задумчивым выражением лица, — думаю, мы с вами может сделать вид, что ничего такого вы мне сегодня не говорили. Впереди целые выходные. Если вы так же будете полны решимости искать счастье на стороне — просто пишите заявление, а я со своей стороны могу пообещать, что ваш расчет будет максимально комфортным.

— Да… — говорю все еще слегка растеряно. — Кирилл Семенович… я даже не знаю, что сказать.

— Скажите, что как следует подумаете, — предлагает он, а потом кивает куда-то мне за плечо. — Прошу прощения, но мне нужно… на пару слов.

— Спасибо, — говорю уже ему в спину.

И на мгновение становится не по себе от того, насколько… вовремя прозвучали его слова.