Глава 31. Романов

Пятнадцать минут спустя, приняв двухсекундный армейский душ, бросаю полотенце в корзину для грязного белья и предусмотрительно натягиваю трусы, только после этого запрыгиваю в домашние штаны. Дернув из шкафа свежую футболку, надеваю на ходу, спускаясь босиком по лестнице.

Вой буксующих в снегу колес где-то за оградой моего дома слышен даже через форточку. У моего соседа поразительная способность подкидывать геморроя, когда у меня хватает других забот, помимо тех, чтобы тащиться на улицу и толкать игрушечный БМВ его жены.

Моя гостья вышагивает по комнате, похожая на маленький рыжеволосый мираж.

Пристраиваю плечо на откосе трехметровой арки, отделяющей коридор от совмещенной кухни.

Люба оборачивается и смотрит в мои глаза, но сначала прогуливается ими по моих домашним штанам и груди. Подыхаю от желания сделать то же самое с ней, но только своими грязными лапами.

Отбросив за спину волнистые волосы, она подходит к кухонному острову и достает из вазы шоколадную конфету — эхо частого пребывания в доме моего племянника, но теперь я в курсе, что на свете существуют еще большие фанаты сладостей, чем мой пятилетний пацан.

— Ты не врал, — косится на угловой диван у стены. — Он и правда “мощный”...

— Хочешь посмотреть кровать? — складывая на груди руки.

Замерев, она терзается моей провокацией.

Разумеется, я не собираюсь тащить ее в койку с порога, но мне бы, черт побери, хотелось понять, как далеко она готова зайти в реальности.

Прожевав конфету, бормочет:

— Хочу посмотреть на твое тату.

Мое тату.

Черт.

Глаза блуждают по юному телу.

Талия на ее джинсах заканчивается где-то в районе пупка, так, что видно каждый контур маленькой округлой попы и бедер. Ей не светит обзавестись формами даже к тридцати, но судя по вою моего собственного тела, мне на это плевать.

— Люба… — пытаюсь оторвать глаза от ее груди.

Топ с длинными рукавами заканчивается как раз там, где начинается пояс джинсов, и каким бы просторным он не был, для меня очевидно, что засранка не надела лифчик. Две отчетливо проступающие точки орут о том, что в предвкушении здесь нахожусь не только я.

— Да? — тянется за второй конфетой.

— Наше совместное времяпрепровождение не несет никаких обязательств, — смотрю на нее исподлобья, чувствуя себя настоящим козлом.

— М-м-м… — тянет, задирая подбородок. — Вы для меня тоже ничего серьезного, Александр Андреевич.

Пристально смотрю в ее глаза, чтобы убедиться в том, что это не бравада. Бравада или нет, но эта девица меня доконает.

Вернув конфету в вазу, упирается руками в столешницу позади себя и с преувеличенным интересом рассматривает потолок, но когда подхожу вплотную, оставив между нами пару сантиметров, хрупкое тело передо мной замирает.

Глядя куда-то в область моей шеи, облизывает губы.

Никогда не думал, что такая пугливая покорность может так заводить.

Только покорного в моей студентке ни черта нет. Я должен был понять это еще в нашу первую встречу, но обманулся чистотой ее невинных, твою мать, голубых глаз.

Упершись ладонью в столешницу рядом с ее рукой, оттягиваю вверх рукав футболки, тихо говоря:

— Прошу…

Сверху вниз наблюдаю за ее лицом.

Чуть повернув голову, рассматривает фрагмент двойной спирали ДНК, вытатуированной на внутренней стороне моего бицепса.

— А ты фанатик… — стреляет в меня глазами.

— Есть немного, — подняв вторую руку, обвожу костяшкой пальца маленький круглый пупок на плоском бледном животе.

Даже цвет ее кожи заводит, не говоря уже о текстуре и о том, как, втянув в себя воздух, Люба вздрагивает, распахнув для меня свои глаза. Не отпуская их, поднимаю вверх край топа, оголяя живот, а потом медленно перевожу на него взгляд.

Чисто.

По шелковой коже бегут мурашки.

То что происходит ниже моего живота ни хрена не контролирую.

— Справа… под… ребром… — выдыхает она.

Втянув в себя воздух, тяну топ еще выше, и не знаю, что отключает мой мозг быстрее — вид идеальной округлости с коралловой, похожей на, твою мать, камешек вершиной или маленькая золотая рыбка на ребре под ней…

Опомниться не успеваю. Руками сгребаю упругий зад, набрасываясь на податливые розовые губы. Тихий ответный стон оглушает. Тонкие пальцы зарываются в мои волосы, ноги обнимают талию.

Развернувшись, прижимаю ее спиной к стене, поедая пропахшие шоколадом губы и сминаю пальцами все, что попадается под руку…

— Твою ж… — рычу, когда доходит, что трель звонка на воротах не галлюцинация.

Цепляясь за мою шею, Люба утыкается в нее носом, судорожно глотая воздух.

Сжав зубы, сам пытаюсь, твою мать, дышать!

— Это доставка, — сиплю, разжимая руки.

Сбросив на пол ноги, прилипает к стене, возбужденная, как ад, потому что до нее доходит, что у меня в кармане нет завалявшейся бейсбольной биты.

Чертыхнувшись, иду в коридор и пихаю ноги в кроссовки, надеясь, что минус десять за бортом охлодят если не кровь, то хотя бы мозг.

Забрав у курьера еду, возвращаюсь в дом.

Пристроившись на диване, Люба не спускает с меня глаз, так же, как и я с нее.

Кажется, из этого вечера мы не выберемся без “потерь”.

Подтянув колени к груди и обняв их руками, она хрипло говорит:

— Я пока есть не хочу…

Бросив пакет на стол, спрашиваю хрипловато, кивая на плазму в полстены, которая присутствует в моем доме в основном для красоты:

— Что-нибудь выбрала?

— Кошмар на улице Вязов.

— П-ф-ф… — выдыхаю, упираясь кулаками в стол. — Это не ужасы. Это страшилка для детей.

— Хочу начать с начала, — слышу за своей спиной.

Сначала…

Может это и верное решение, как для человека, который никогда не смотрел фильмов ужасов, и причина, по которой она этого не делала, немного выбила меня из колеи. Ей было не с кем их смотреть, потому что моя юная любовница, твою мать, круглая сирота.

Взяв в руки пульт от кабельного ТВ, падаю рядом с ней на диван и запускаю систему.

По какой-то причине все происходящее кажется мне гораздо более значимым, чем может показаться любому постороннему человеку.

Когда по экрану начинают бежать старомодные титры середины восьмидесятых, беру с подлокотника пульт от своей трековой системы освещения и вырубаю лампочки везде, кроме кухонной подстветки.

Затаившись, Люба тихо дышит рядом, пока в кадре мелькают паяльники, ножи и прочее дерьмо.

Отбросив пульт, поворачиваю голову.

Положив на колени подбородок, она, не моргая, смотрит на экран.

Взлохмоченная и слегка потерянная. За это нужно сказать спасибо нам обоим. В эту игру мы сыграли вдвоем.

— Иди сюда… — сдаюсь, разводя для нее руки.

Опустив лицо, перебирается ко мне на колени и пристраивается так, что обтянутая джинсами попа приземляется прямо на мои бедра, а спина прилегает к моей груди.

Разведя колени, усаживаю ее удобнее, смыкая вокруг тонкой талии руки.

Ее тело в каждой точке идеально прилегает к моему, и, несмотря на худобу, оно чертовски мягкое.

— Не холодно? — бормочу, прижавшись носом к ее волосам.

— Так нет…

Ее голова лежит на моем плече.

Расслабившись, привыкает к контакту наших тел.

Прогоняя в голове формулы всех знакомых мне белков, сжимаю Любу сильнее, когда ее ладони ложатся поверх моих.

Твою мать…

Кажется, этот плевый просмотр ужастика самое интимное из того, что случалось в моей сознательной жизни.

Откинув на спинку голову, позволяю Любе сплести наши пальцы в замок, и расслабляюсь вслед за ней.

— Он ужасный… — шепчет в полумраке, слегка поворачивая голову и задевая своим виском мои губы.

— Фредди? — шепчу, проводя по ее скуле носом.

— Угу… — смотрит на меня снизу вверх, приоткрыв губы.

— Он фрик, — подняв руку, провожу по нижней большим пальцем.

Опустив веки, она касается его языком, и Фредди сегодня в пролете, потому что мои губы на ее губах оказываются раньше, чем он успевает всадить свою перчатку в первого неудачника. Даже если бы он выпрыгнул из телека, я бы не заметил.

В моих руках самая с ума сводящая девица, которая позволяет изучать свой приправленный конфетой рот с таким рвением, что даже не замечает, на чем, твою мать, сидит.

Обвивает руками мои плечи, елозя и дрожа.

Надавив ладонью на тонкую шею, отдираю ее губы от своих и хрипло рычу:

— У тебя тридцать секунд на то, чтобы решить, останешься ты здесь на ночь или нет.

— Думаешь, я пришла сюда есть конфеты? — рычит она в ответ, снова ища мои губы.

Ее ладони беспорядочно гладят мою шею и грудь, забираются под футболку. С рыком сжимаю ее бедро и опрокидываю на диван, вдавив в него тонкие запястья и обещая:

— У меня найдется, чем тебя накормить.

— Шутишь? — хрипит, распахнув глаза и тяжело дыша.

— Может быть... — бомочу, возвращая ей свои губы.

Под моими пальцами скачет пульс, разведённые подо мной ноги обнимают талию, заставляя вжиматься в натянутое, как струна тело.

Играя с трепещущим гладким языком, даже сквозь туман похоти в голове, понимаю, что обороты придётся сбавить. Я буду первым. Не в первый раз, но навык давно потерян, черт…

Оторвавшись от сладких, невыносимо мягких губ, тяну за собой нижнюю, слушая судорожное дыхание их хозяйки. Прихватив легким укусом маленький точеный подбородок, поднимаю голову и смотрю в затуманенные голубые глаза, но язык ее тела не может обмануть, по крайней мере меня.

Она возбуждена, и она зажата. Несмотря на все то, что вытворяла в своих играх по переписке, она зажата.

Разумеется. Ты посторонний девяностокилограммовый мужик, тычущий ей между ног каменным членом. Даже несмотря на то, что она сама этого хотела, есть от чего напрячься.

Выпустив тонкие запястья, укладываюсь на локти, страдая от раздирающего пах зуда и от желания почувствовать там ее руку, а лучше, твою мать, ее теплый влажный рот…

— Люба, — бормочу, проводя носом по ее щеке.

Оставив руки лежать заброшенными за голову, она издает невнятный всхлип и кусает припухшие губы, мечась глазами по моему лицу, будто жертвенная овечка на закланье. Бери, твою мать, не хочу!

— П-продолжай… — выговаривает хриплым голосом.

Свет плазмы падает на ее лицо, не давая различать его красок, но разбросанные по дивану волосы все равно отчетливо рыжие.

Опустив голову, провожу носом по ее шее, веля:

— Ты не на экзамене… Расслабься…

Не знаю что это, но ее запах дурманит. И я не про цветы, а про запах ее кожи. Ее кожа пахнет чем-то особенным, готов поклясться, чтоб тебя…

— Ты… — выдыхает она. — На экзамены такую штуку не носишь…

Улыбаюсь.

В ее ушах маленькие розочки-гвоздики.

Втягиваю одну из них в рот вместе с мочкой, посасывая и качнув бедрами, шепчу:

— Эту?

В ответ мои уши заполняет стон. В волосы зарываются пальцы.

Пятерка, Романов!

Кажется, мы нашли первую эрогенную зону, и я не про ту, в которую упирается моя эрекция, я про ту, твою мать, которая у нее на шее, прямо за розовым, как ракушка, ухом.

Чувствуя голод, кусаю и лижу это место, и ответные стоны заглушают шум телевизора.

Извиваясь, Люба выгибает шею, сводя меня с ума этой бурной реакцией настолько, что отшатнувшись, выпрямляюсь и смотрю на нее ошалело.

Она смотрит на меня также, приоткрыв рот и не двигаясь.

Очевидно, что ее ухо побывало в чужом рту впервые, иначе она бы уже была в курсе, что у нее на одну волшебную кнопку больше, чем в базовой комплектации.

Снизу вверх смотрит мне между ног, продолжая лежать все в той же позе с закинутыми за голову руками.

Забросив за голову руку, стягиваю с себя футболку и бросаю на пол, спрашиваю:

— Сыграем?

— Во что? — расширенные глаза пожирают мое тело.

Скатываются по груди и животу к резинке трусов и штанов.

— В поиск сокровищ, — хриплю.

— Моих? — хрипит в ответ.

— Ага, — снова накрываю ее собой, пресекая любые другие вопросы своим ртом.

Вогнав в ее рот язык, включаюсь в игру без раскачки. Оставив ее губы в покое, с жадностью поглощаю каждый миллиметр ароматной, убийственно нежной кожи во всех доступных местах тонкой шеи. Водя по ней языком и оставляя за собой влажные следы, изо всех сил стараюсь не царапаться, отупело понимая, что если собираюсь трахать свою девятнадцатилетнюю студентку и дальше, мне придется бриться чаще двух раз в неделю.

— Са-ша-а-а… — в потолок выкрикивает она, когда маленький острый сосок оказывается под моим языком.

Толкнув бедром ее колено, заставляю шире их развести и сжимаю ладонью между ее ног через джинсы, набрасываясь ртом на маленькую золотую рыбку под сливочно-белой грудью.

Жар между ее ног сводит пах до побеления в глазах.

Давлю пальцем на шов джинсов, проводя языком между двух идеальных холмиков, уже зная наверняка, где больше всего она хочет мой язык. К этому месту я двигаюсь, обводя им маленький круглый пупок и расстегивая пуговицу на джинсах, которые стягиваю вместе с бельем, оставляя ее в одних носках и задранном до подбородка топе.

— Блять… — сиплю, хватаясь за свой член через штаны и трусы, когда разводит дрожащие гладкие бедра, выгибаясь мне навстречу.

Она абсолютно голая.

Розовая. Голая. Мокрая.

Плоский живот подрагивает, когда кладу на него руку, второй сдвигая вниз свою одежду.

Скольжу большим пальцем между мягких складок, прогоняя кулак по зудящему стволу.

Шипит, вцепившись в мое запястье.

Подняв глаза, смотрю в пылающее страстью лицо.

Держась за мою руку, запрокидывает голову и стонет, утопая в своих рыжих волосах.

Мое имя в ее исполнении — это целая гребаная симфония! Если добавить к этому один, а потом второй палец, получится целая гребаная опера, а если добавить к этому мой рот, получаем оргазм, который сжимает пальцы так, что успеваю опомниться только тогда, когда, обхватив ладонями тонкую талию, насаживаю на себя извивающееся тело, с хрипом толкая навстречу бедра.

— Аааййййй… — визжит Люба, хватаясь за мои руки.

Уйдя назад, возвращаюсь под еще один взвизг, который с четвертым толчком становится стоном, после чего резко сбиваюсь со счета, находя ее круглые маленькие сиськи идеальным полотном для жирной точки этой увертюры.