Эпилог: Сола

Два года спустя

Майское солнце заливает веранду кофейни. Я щурюсь, подставляя лицо теплым лучам, и лениво вожу стилусом по экрану планшета. Настроение сегодня не очень рабочее, точнее говоря — не рабочее совсем, но я все равно заканчиваю. Последние штрихи мне до сих пор всегда даются с трудом. Потому что теперь, когда картина дизайна полностью складывается, мне очень хочется, чтобы она понравилась и молодой семье, для которой я его делаю.

Телефон на столе коротко вибрирует и подает один характерный звук. Я улыбаюсь еще до того, как вижу имя на экране, потому что у меня на него стоит особый рингтон — низкий, рычащий звук мотора.

Хозяин: Закончили с Северным. Подписали. Пытались торговаться, но я объяснил политику партии!

Я фыркаю, представляя это «объяснение». Наверняка было много мата, тяжелых взглядов и того самого давления, от которого у нормальных людей подкашиваются ноги.

Я: Все получилось?)

Хозяин: А как же, поставил в свою любимую — коленно-локтевую)

Я: Хвастун)) Горжусь тобой!

Я: Ты когда домой?

Хозяин: Не скоро. Надо заехать на дальние поля, проверить всходы. Потом еще агрономам напихать в панамку. Буду поздно. Не жди, ложись. Люблю!

Я показываю язык экрану.

«Не жди». Ага, конечно.

Прячу телефон в сумку, делаю глоток почти остывшего чая… и на минуту замираю, подставляя лицо солнцу — сегодня особенно теплому, хотя весна в этом году пришла к нам с заметным опозданием. Все такое яркое и шумное, а я чувствую себя немного… как будто в коконе. В своем собственном, уютном, защищенном мире, который мы с моим Манасыповым строим уже третий год. И вроде как очень неплохо справляемся.

— Ну надо же, — раздается над головой насмешливый, до боли знакомый голос. — Боже, Сола, ты в курсе, что ты… поправилась?

Я замираю, на секунду сдерживая дыхание, чтобы справится с легким неприятным послевкусием на языке. Потом медленно поднимаю голову, прикрывая глаза ладонью от слепящего солнца.

Надя. Стоит рядом с моим столиком, заслоняя собой свет.

Выглядит, конечно же, дорого. Нет, не так — Надя выглядит как витрина бутика всех на свете модных брендов: идеальный белый костюм, «Биркин», огромные очки на пол-лица. Волосы она все так же красит в платиновый блонд, и они точно так же уложены волосок к волоску, словно она пришла сюда прямиком из салона красоты через дорогу.

А еще у нее красивый загар. Дубайский.

— Привет, Надя, — говорю спокойно и даже с улыбкой. У меня ничего нигде не дрожит, сердце бьется ровно. Все сомнения и угрызения совести выгорели еще два года назад. — Выглядишь просто роскошно.

Она медленно широко улыбается, снимает очки. Проходится по мне сканирующим взглядом, сверху вниз, задерживаясь на моем простом трикотажном платье, на небрежном пучке и останавливается на лежащих на столе руках.

— Спасибо, — Надя садится напротив, не спрашивая разрешения. Закидывает ногу на ногу. — Что с волосами? Раньше были вроде бы ровные?

— Перестала тратить часы на укладку, — немного жмурюсь от упавшего на лицо солнечного зайчика.

— Стала ленивой…? — Она долго мнется, так и не придумав мне никакого определения.

— Просто сменила приоритеты, — пожимаю плечами.

— Почему я не удивлена. — Снова кивает на мои руки. — Пальцы отекли. Кольцо не жмет?

Да, пальцы действительно немного отекли. Тонкий золотой ободок, который Руслан надел мне на палец год назад (без свадьбы, без гостей, просто мы вдвоем в ЗАГСе), чуть-чуть врезается в кожу. Но это абсолютно не доставляет дискомфорта и точно не повод его снимать.

— Немного, — соглашаюсь я. — Жарко сегодня.

Надежды на то, что Надя не станет задерживаться, рушатся, когда она подзывает официанта и просит бокал холодного просекко.

И снова впивается в меня взглядом, в котором в равной степени намешано злости, любопытства и какого-то извращенного торжества.

Я знаю, что она оказалась здесь не просто так, потому что сразу после того, как я завела новый аккаунт в ИГ (где-то через полгода после того, как переехала к Руслану), Надежда там появилась примерно… кажется, почти что на следующий день. Разумеется, наши с ним отношения я не скрывала (хотя и не выпячивала), поэтому в мой адрес сразу же полетели упреки, проклятия и тонны ненависти. Я ее заблокировала, но через неделю она появилась снова — имя было другим, обвинения остались прежними. Этот аккакунт тоже улетел в бан, но скоро появился третий — правда, на этот раз, Надежда просто молча с него смотрит. До сих пор. Я не трогаю — мне все равно. Там только мои редкие сторис с природой, проектами, и нашими с Русом котом и псом — я не суеверная, меня ее злость абсолютно никак не задевает, хотя немного странно, что даже спустя столько времени, Надя так и не сумела отпустить ситуацию.

Сегодня утром я выложила маленькое видео о том, что пью здесь чай и сняла кусочек рабочего процесса, ничего особенного. Поставила тэг. Найти меня было не сложно.

— Знаешь, я специально пришла, — она подтверждает мою догадку, наконец, отбросив напускную вежливую шелуху, — хотела посмотреть тебе в глаза. Хотела посмотреть, как выглядит женщина, которая спит с чужим мужем.

Я улыбаюсь. Искренне. Меня ее соломенные шпильки ни капли не ранят.

— Я сплю со своим мужем, Надя.

— Ой, да брось! — Она морщится. — Ты влезла в чужую постель!

Понятия не имею, знает ли она что-то о нас с Русланом до всего этого. Узнать она могла только от Сергея, но он вряд ли с ней как-то пересекался. На заседание суда о разводе явился без опозданий, все подписал и через неделю уехал в Силиконовую долину. Я не слежу за ним и не в курсе, как сейчас у него дела, но надеюсь, что в порядке.

Так что, скорее всего, Надя как обычно тычет пальцем в небо. Даже если в этот раз попадает.

— В той постели никого не было, Надь, только твои иллюзии.

Ее лицо перекашивается — она до сих пор терпеть не может когда кто-то покушается на ее право видеть мир в единственном, выгодном ей свете. И чтобы не проиграть — моментальной переключает тему.

— Знаешь, а я даже благодарна тебе! Кто знает, что бы сейчас со мной было, если бы так и осталась торчать в этой… дыре. — Она снова придирчиво оценивает мой полностью лишенный глянцевого блеска вид, и демонстративно поправляет красивый браслет на запястье. Камни на свету играют ярко и радужно — никаких сомнений, что это бриллианты. — Муж меня на руках носит! Мы живем в пентхаусе с видом на Пальму и меня есть все, о чем я мечтала. А ты…? Что у тебя? Дом в лесу? Грязь? Комары? Слышала, Руслан совсем одичал.

Агрохолдинг моего мужа — третий по величине в стране. Пшеница, которую он выращивает, продается по самым высоким ценам на мировом рынке. Я не знаю, как какие-то побрякушки могут быть ценнее моей гордости за то, что всего этого он добивается сам — своим трудом и настойчивостью.

— Мне нравится такая жизнь, — просто говорю я.

— Да кому ты рассказываешь, — она смеется каким-то стеклянным, колючим смехом, но и он меня совершенно не задевает. — Променяла эстетику на… что? Сажаешь картошку?

— Сакуру, — поправляю. — И незабудки.

— Господи, какая пошлость, — Надя с преувеличенным трагизмом закатывает глаза.

— Ну, каждому свое. Кому-то бриллианты, кому-то — навоз.

Официант приносит ее просекко, и она жадно делает пару глотков, оставляя на стекле идеальный отпечаток помады.

— Не представляю, как я раньше гнила в этой глуши, в этом недостроенном склепе с вечно недовольным мужиком. А сейчас я богата и счастлива!

— Я рада за тебя, Надь. Правда.

— Не ври, — фыркает она. — Ты сидишь тут, отекшая, уставшая, в дешевом платье, и люто мне завидуешь, потому что Манасыпов совсем не подарок, правда?

Ей до сих пор отчаянно сильно хочется верить, что с ее уходом, Руслан начал кусать локти. Мне сложно это понять, но кто я такая, чтобы мешать ей предаваться самообману?

Бросаю взгляд на часы, краем глаза замечаю, что лицо Нади перекашивается, потому что на руке жены «простого фермера в дешевом платье», оказывается, тоже может быть платиновая красота от известного бирюзового бренда. Но я делаю это просто чтобы посмотреть время — хочу успеть заехать домой и собраться.

— Рада была с тобой повидаться, — начинаю собирать вещи, бросаю в сумку стилус и планшет. — Но у меня правда совсем…

— Ты главное не залети, — бросает она вдогонку, когда я уже почти встаю. — А то у Руслана плохая привычка бросать беременных жен.

Я на секунду замираю. А потом, легко дернув плечом, медленно встаю. Берусь рукой за поясницу — привычный жест последних месяцев. И одергиваю широкую трикотажную кофту, которая скрывала мою фигуру, пока я сидела. Ткань натягивается на круглом, тугом животе.

Седьмой месяц. Его уже не спрячешь, да я и не пытаюсь.

Я вижу, как меняется лицо Нади, как расширяются ее глаза и приоткрывается рот. Спесь и лоск слетают с нее, как шелуха. Она смотрит на мой живот с такой жадной, неприкрытой завистью и болью, что на секунду становится ее жаль — эту часть нашей с Русланом жизни я в сторис, конечно же, не показываю. Идя сюда Надя явно не ожидала увидеть, что «предательница» носит под сердцем ребенка мужчины, которого она так и не смогла удержать.

— Он не бросает беременных жен, Надя. Он уходит от нелюбимых. — Я забрасываю сумку на плечо, еще раз улыбаюсь, чтобы не прощаться с ней с тяжелым сердцем. — Ты стала просто красоткой, серьезно. Надеюсь, ты все-таки найдешь то, что однажды тебя успокоит.

Ее взгляд мне в спину уже не жжет. Просто ощущается, пока за мной не закрывается тяжелая деревяная дверь.

На парковке моя машина стоит в ряду скучных серых и черных седанов, как яркая, хулиганская клякса. Большой, рамный внедорожник, надежный, проходимый, на огромных колесах. То, что нужно, чтобы ездить по нашим лесным дорогам в любую погоду. Только ярко-розовый, цвета «Барби». Когда Руслан мне его дарил — смеялись в два рта час, не меньше. Муж сказал, что это не машина, а зефир, но потом сам загнал его на тюнинг.

Я с трудом забираюсь на водительское сиденье — живот уже немного мешает. Завожу мотор, рычащий по-взрослому, басовито и серьезно.

Все, домой.

Наш дом изменился — теперь он точно больше не выглядит как пустая берлога. Вокруг — зеленый газон, фонтанчики, цветочные горки и даже есть маленький ручей с рыбками. Вдоль дорожек, выложенных диким камнем, синеют незабудки. А у самой террасы, там, где солнце бывает чаще всего, буйно цветет молодая сакура. Должна была отцвести еще месяц назад, но из-за поздней весны радует нас уже вторую неделю — и запах стоит такой, что мы с Русланом в дом заходит только чтобы спать.

— Эй, с ног меня свалишь! — пытаюсь удержать равновесие, когда с крыльца лениво несется наш Люся. Он не делает никаких резких движений, но такая туша в принципе даже моего мужа запросто сбивает с ног.

Глажу пса по большой массивной голове, и придерживаю под боком, пока провожает меня в дом. Вообще он, конечно, никакая не Люся, а Люцифер породы мастиф, как говорит Рус — огромный даже для своей, одной из самых массивных пород. Но это официально самый добродушный на свете увалень, так что… ну какой он Люцифер, если он — Люська?

Времени мало. Я забегаю на кухню. Быстро, насколько позволяет мое положение, собираю корзинку: один маленький термос с чаем для меня и один — с кофе, для Руслана. Пока делаю сэндвичи — огромные, с ростбифом, паниром, горчицей и солеными огурчиками, как он любит — из укрытия выбирается четвертый член нашей семьи — Васька. Нахально запрыгивает прямо на столешницу и с видом «Я просто мимо проходила» тянет рыжей лапой кусок мяса. Василису Руслан нашел на дороге, в мешке для мусора, сказал, что чудом успел затормозить. Через полгода из маленького, едва открывшего глаза почти что крысеныша, она превратилась в лохматую характерную красотку. Если забирается к Русу на колени — то мне к нему дотрагиваться можно только с ее величайшего разрешения, а иначе шипит как маленькая ведьма.

Так что да — у нас живет пес Люся и кошка Васька.

Когда сэндвичи доходят в гриле, быстро заворачиваю их в фольгу и складываю на дно корзинки. Укрываю сверху пледом и, в последний момент, споткнувшись, добавляю пару стаканчиков.

Бросаю взгляд в зеркало — щиколотки у меня и правда немного отекли.

Дорогие босоножки летят в угол. Вместо них натягиваю толстые высокие гольфы и влезаю в ярко-желтые резиновые сапожки. Теперь из отражения на меня смотрит глубоко беременная женщина в платье в цветочек и желтых сапогах. С корзинкой еды. Боже, если бы меня видели мои клиенты… Я смеюсь себе под нос. Мне плевать. Я заразилась «манасыповостью» — мне не страшно испачкаться в земле, не стыдно быть нелепой. Мне страшно только что мой любимый муж будет голодным.

Снова сажусь в свой розовый танк и еду в поля. Дорога туда — сплошные ухабы. Машину качает, но я привыкла. Люблю эту дорогу, ведь она ведет к нему.

Мужа вижу издалека — «Гелендваген» стоит на краю поля, как скала. Рядом — пара внедорожников агрономов. Руслан в кругу мужчин как всегда — выше всех на голову, в пыльных джинсах, в футболке, с пятнами пота на спине и груди. Что-то объясняет, рубит воздух ладонью.

Хозяин.

Я улыбаюсь, чуть-чуть сбрасывая скорость.

Он замечает мою розовую машину еще на горке: вижу, как прекращает разговор, распускает мужиков, а сам остается ждать меня.

Пока паркуюсь рядом, идет навстречу: уставший, в пыли, с грязными руками. Но глаза сияют так, что солнце меркнет. Не дает мне выбираться самой — ссаживает за талию, морщась, что приходится трогать меня грязными руками.

— Ты что здесь делаешь, сумасшедшая? — В его голосе столько нежности, что у меня подкашиваются ноги. — Дорога же трясучая.

— Я соскучилась, а ты — голодный.

От него пахнет землей, соляркой и полынью. Самый лучший запах в мире. На первых месяцах беременности он спасал меня от токсикоза — реально заставляла Руслана отдавать мне футболки вместо того, чтобы бросать их в стирку.

— Я грязный, Сола. — Не обнимает меня сразу — боится испачкать.

— Плевать. — Обнимаю его сама, прижимаюсь всем телом, насколько позволяет живот.

Руслан сдается: тяжелые, сильные руки ложатся мне на спину, прижимают к себе. Нос зарывается в мои волосы, вдыхает их запах жадно и глубоко.

— Моя, — шепчет он, — моя девочка.

И целует жадно, голодно, с привкусом ветра на губах. Как будто мы не виделись год, а не полдня. Теплая огромная ладонь поглаживает живот, накрывая его почти что полностью.

— Привет, мелкота, — говорит серьезно, с уважением. — Как себя вела? Мать не обижала?

Дочка моментально отзывается толчком. Прямо ему в ладонь. Я не знаю, как это вообще работает, но каждый раз — вот так, с первого дня, как начала активно заявлять о своем существовании.

Руслан расплывается в улыбке.

— Вела себя хорошо, у нее твой ангельский характер. — И я, кстати, почти не преувеличиваю — не знаю ни одного настолько спокойного и терпеливого мужчины. У меня был не самый легкий период токсикоза, но такой залюбленной и разбалованной, я себя, кажется, вообще никогда не чувствовала.

— Рожа, надеюсь, будет не моя. — Руслан чмокает меня в нос. — Ну что, кормить будешь? Или только дразнить приехала?

Мы устраиваем пикник прямо в его машине, расстилая плед в багажнике. Я устраиваюсь в глубине, как султанша, Руслан, свесив ноги, садится на краю, чтобы не пачкать все ботинками. Едим сэндвичи, пьем чай и кофе из жестяных кружек с муми-троллями. Вокруг — бескрайнее поле, уходящее в закат, огромное голубое небо в облаках, птицы и наше аппетитное жевание.

— Я видела Надю сегодня, — откусываю маленький кусочек от края хлеба и бросаю его деловито расхаживающей рядом сороке.

— Где? — Руслан замирает с чашкой в руке, его лицо мгновенно становится жестким.

— В кафе. Она сама подошла.

— Что-то сказала? Обидела тебя?

У него моментально напрягаются плечи — инстинкт защитника и «мое трогать никому нельзя» у мужа работает абсолютно безотказно.

— Не-а. — Кладу руку ему на колено, успокаивая. — Мы просто… поговорили. Она вся в золоте, счастлива. Сказала, что я потолстела.

— Дура была, дурой осталась. — Он фыркает. И смотрит на меня с нежностью — на живот, на растрепанные волосы. — Ты идеальная.

Отставляет кофе, подвигаясь ближе. Берет мои ноги (прямо так, в сапожках!), кладет себе на колени и начинает мягко разминать икры.

— Мои нижние конечности стали похожи на топотуши бегемота. — Смеюсь, потому что меня это в принципе не беспокоит — Виктория Руслановна развивается чудесно, все в пределах нормы и воды тоже, так что все эти небольшие изменения никак на мое самочувствие на влияют. А на настроение — тем более.

— Терпи. Еще немного осталось.

— А потом начнется веселье — пеленки, крики, бессонные ночи. — Зажмуриваюсь, когда шершавые ладони скользят от колена и чуть-чуть выше. — Я буду лохматой, ты — не выспавшийся.

— Звучит, как повод почитать про шестидесятисекундный секс на стиральной машине! — хохочет муж.

Когда ноги окончательно расслабляются, тянусь за планшетом.

— Манасыпов, у нас по расписанию мультики. Дочка требует.

— Опять этот «Щенячий патруль»? — делано стонет он. — Сола, имей совесть. Я — гендиректор, меня люди боятся, а я смотрю про говорящих собак.

— Не ворчи. Тебе полезно. Развивает эмпатию!

— Это уже матриархат или пока только репетиция? — Он устраивается рядом, прижимает меня к своему плечу и снова кладет руку на живот, защищая и грея.

— Это махровая манасыповость — она у Виктории Руслановны уже в крови. Права качает видишь как? Что мы с этим будем делать, муж?

— Баловать, конечно, — хмыкает куда-то мне в макушку.

Наверное, для кого-то мы ужасные предатели. Два плохих человека, которые нашли свою правду там, где ее быть не могло.

Но мы здесь. Вместе.

И это единственное, что имеет значение.

Конец