Глава 5

Ритон ушел через час-полтора, предварительно доставив удовольствие Лине и тщательно вымыв ее и себя в купальне. Оставшись одна, Лина откинулась на подушки. За прошедшие дни она мало смогла узнать и ни на шаг не приблизилась к желанному побегу. Дроу обладали каким-то мощным артефактом, управлять которым могла только их раса, именно поэтому их терпели и не вмешивались во внутренние дела. Место обитания Лину не обрадовало: солнце здесь появлялось редко и ненадолго, в основном царил полумрак. Сырость и холод тоже радости не доставляли. В таком месте хотелось убивать даже тихой Лине, что уж говорить о воинственно настроенных «амазонках». И все же женских «развлечений» она не одобряла. Каждый вечер, уходя из комнаты для слуг, Лина брала с собой порцию еды, чтобы скормить ее Ритону — он, как и остальные мужчины-слуги, питался здесь по остаточному принципу и поэтому частенько ходил голодным.

Вздохнув, Лина устало прикрыла глаза. Спать не хотелось совершенно. Если бы не официальный отбой, можно было бы погулять по коридорам, заглянуть в желанную, спрятанную где-то внутри замка библиотеку. Да мало ли… Но приходилось оставаться в своей комнате. Ходить по коридорам ночами дозволялось только дроу-мужчинам, если кто-то из женщин вызывал их в свою комнату.

Время текло неспешно, но при этом неумолимо. Ритон уже привык чуть ли не каждую ночь появляться у служанки, удовлетворять ее, как умел, и даже начал про себя называть ее исключительно по имени. Лина… Она, несомненно, была странной, не такой, как местные. Она не смотрела на него с презрением, не называла «ранси», позволяла разряжаться и кормила по вечерам. За одно это Ритон готов был целовать ей ноги. Он видел, что она старается как можно больше облегчить его жизнь в замке, и не понимал причины.

Приближался день рождения сиятельнейшей Анираны, празднование которого должно было пройти с надлежащим размахом. Ритон внутренне сжимался от мысли о возможных унижениях, которые он перенесет на глазах у Лины. Меньше всего он хотел видеть ее на этом празднике: еще не выветрились из памяти унижения предыдущие, когда оба мужа своими издевательствами довели его чуть ли не до смерти. Но тогда умереть было не страшно, наоборот, Ритон про себя молил Темную Богиню о смерти. Сейчас же пугал не столько уход за Грань, сколько стыд перед той, от кого он, Ритон, видел лишь добро.

Ритон смиренно принимал любое отношение к себе, помня о своем положении в обществе, никогда, даже на секунду, не задумывался о побеге или возможной жизни в других государствах. Поговаривали, что мужчин- дроу унижали везде, слишком хорошо были известны нравы этой страны, а потому и бежать смысла никто не видел. Но жить здесь и подчиняться местным законам, терпеть брезгливость и постоянно чувствовать стыд наполовину с возбуждением с каждым днем становилось все сложнее. Если бы не появившаяся в его жизни Лина, не ее необычное отношение к нему, Ритон и не подумал бы ничего менять. Но теперь… Теперь он все чаще ловил себя на мысли о побеге. Куда угодно, хоть в земли перед Гранью, в которых, по преданиям, не выживало дольше суток ни одно живое существо, но бежать. Пусть его поймают, подвергнут любой пытке, даже смерти, но он хотя бы будет знать, что пытался хоть что-то изменить.

День рождения сиятельнейшей Анираны собирались отмечать так, чтобы показать всем правителям других государств, что дроу ничуть не хуже остальных рас. Показушность и желание выделиться Лину смешили, но она благоразумно держала свое мнение при себе и тщательно убирала замок, стараясь поменьше попадаться на глаза Ирте. Та почему-то начала выделять новенькую служанку и все чаще оказывала ей благоволение. Лине подобное отношение было не нужно: это грозило завистью со стороны других слуг. Да и благоволение в понимании Ирты означало возможность лишний раз появиться в покоях Анираны. А там Лина с вероятностью практически сто процентов могла столкнуться с Ритоном, в очередной раз унижаемым всеми, кому не лень. Парня она жалела, прониклась к нему симпатией и не хотела в очередной раз становиться свидетельницей насилия над ним. Несколько раз Лина случайно ловила его взгляд в подобные моменты и там всегда видела отчаяние, безысходность и боль.

«Вот еще привязанности здесь мне не хватало для полного счастья, — ворчала про себя каждый раз Лина, отдраивая каменный пол, — завтра- послезавтра проснусь дома, на Земле, и что дальше? Все равно тосковать буду, пусть и недолго. Кому этот негатив нужен?»

Но разум твердил одно, а сердце отвечало другим. И Лина чувствовала, что ей каждый раз становится все трудней общаться с Ритоном холодно и отстраненно.

— Праздновать будем неделю, — сообщила Лине одна из служанок, высокая плотная Олха, мечтательно закатив глаза, — уж отдохнем, так отдохнем. Госпожа на праздники любого из мужей служанкам отдает. Я хочу первого попробовать. В прошлый раз он мне не достался, а говорят, в постели он ого-го.

Лина с трудом сдержала брезгливое отношение. Нет, не по отношению к мужу Анираны, а по отношению к Олхе, рассуждавшей о мужчинах, словно о щенках или помаде. Она, женщина, по праву рождения стоявшая выше по социальной лестнице, захотела попробовать. Чувства мужчины, пусть и первого мужа, аристократа, в расчет не принимались. Он обязан был удовлетворить похоть женщины. Иначе для чего еще он рожден? А не сможет сам — поможет вовремя уколотый старнор. И тогда, сразу после укола, мужчине будет все равно, кого и как ублажать.

Все эти мысли вызывали в Лине отвращение. Но приходилось держать на лице вежливую маску, иногда подыгрывая охами-вздохами.

Уже за двое суток до праздника все трое мужей старались как можно реже показываться в коридорах. Но если первому и второму супругам можно было при необходимости отсидеться в опочивальне Анираны, то Ритон, спавший в комнате для слуг мужчин, частенько попадался на глаза Лине подавленным и измученным. Женщины, что служанки, что фрейлины, до этого времени хоть как-то соблюдавшие условности, теперь как с цепи сорвались.

Трижды Лина видела издалека Ритона прижатым к стенке одной из дам его жены. Каждый раз фрейлины, никого не стесняясь, прямо в коридоре, развлекались, как желали. Обычно Ритон стоял с приспущенными штанами, стонал от возбуждения и вилял бедрами, как последняя шлюха, в то время как женские пальчики то мяли, то поглаживали его член и яйца, не забывая время от времени проводить по возбужденной плоти острыми ногтями.

Ритон сходил с ума от возбуждения. По лицу текли слезы вперемешку с потом. Член стоял колом, яйца казались намного больше, чем обычно. Женские ногти, аккуратно подпиленные, острые, «прогуливались» по выпуклым венам, головке и стволу, то и дело царапали яйца. Ритон дрожал, практически не понимая, что с ним происходит. Животное желание застилало разум. Сейчас не осталось ничего в сознании, кроме животного желания, раздиравшего тело.

— Ты хочешь меня, ранси? — словно сквозь вату услышал Ритон стандартную фразу.

— Д-да, г-гос-с-п-по-ж-жа… — заикаясь, рвано выдохнул он. Хочет, желает, жаждет. Гибнет от дикого желания.

Тихий смешок, раздавшийся на краю сознания, отозвался пупырышками в паху и гениталиях. Тело Ритона пронзила вдруг жуткая боль, отрезвляя и приводя в себя. Он дернулся, ударившись головой о стену, закричал, не сумев удержаться: женская ладонь сжала яйца, особо не рассчитывая силу.

— Я накажу тебя, ранси, — недовольно сообщила мучительница, разжимая ладонь. — Ты не должен был меня пугать.

Ритон вздрогнул от этого обещания. Дамы его жены отличались особой изощренностью в выборе наказаний.

— Подойди, — между тем обратилась мучительница к кому-то третьему. — Как тебя зовут?

— Лина, госпожа, — услышал Ритон знакомый голос и почувствовал, как вспыхивают от стыда щеки. Нет, только не она! Боги, пожалуйста!

— Идем со мной, Лина, поможешь. Одевайся, ранси. Ты заслужил свое наказание.

Он повиновался: натянул штаны и покорно пошел позади двух женщин, целенаправленно шедших на задний двор. Не зная, что за наказание ему предстоит, Ритон прокручивал в голове сотни возможностей. И от каждой ему становилось плохо просто потому, что во время наказания рядом с ним должна была находиться Лина.

Высокородные господа обязаны были называть прислугу женского пола исключительно по имени. Лина уже уяснила себе это правило и без колебания назвалась, подойдя к недовольной прерванными играми фрейлине. Ритон стоял рядом, чуть ли не пурпурный от унижения, с членом наперевес и переполненными спермой яйцами.

Сердце предательски сжалось. Участвовать в наказании Лине не хотелось. Но отказать фрейлине без серьезной причине было нельзя, а потому женщины направились на задний двор.

Лина шла и слышала в шагах Ритона обреченность. Он не ждал от судьбы ничего хорошего, заранее смирился со всем, что с ним хотели сделать, и даже не думал сопротивляться. Он был сломлен, как и все остальные мужчины-дроу.

На заднем дворе остановились возле столбов для порки. Фрейлина велела своей жертве полностью раздеться, отловила пробегавших мимо слуг мужского пола и двоим приказала привязать Ритона к этим столбам, третьего же отправила за палачом.

Холодный ветер недовольно завывал в крыше и щелях замка, свинцовые тучи давили на психику. Вот-вот должен был пойти дождь. Лина сидела рядом с фрейлиной на табуретах, старалась поменьше ежиться от непогоды и наблюдала за приготовлениями к порке.

Она с трудом сдерживала чувства. Очень хотелось подставить под удары саму фрейлину, уверенную в своей полной безнаказанности. До ужаса было жаль несчастного Ритона, висевшего голым на холодном ветру. Если бы здесь находилось больше народа, Лина отвернулась бы, не стала смотреть на мучения мужчины. Но фрейлина сидела рядом и зорко наблюдала за всем и всеми.

Пришедший во двор палач, высокий, мускулистый мужчина-дроу, одетый в черные штаны и широкую рубаху такого же цвета, оглядел профессиональным взглядом жертву, хмыкнул и взялся за плеть. Послышался мерзкий звук. Ритон закричал. Лина подавила желание закрыть глаза и не видеть этого ужаса.

Плеть разрывала кожу, оставляя на ней полосы и рваные раны. Палач знал свое дело и имел давние счеты к Ритону, а потому с каждым ударом Ритон кричал все сильней и уже не замечал текущих по лицу слез. Спина, ягодицы, живот, внутренняя поверхность бедер — все было исполосовано плетью. Гениталии пока оставались целыми. Но это пока. Ритон не питал надежд насчет дальнейших действий палача и чувствовал, что следующие несколько часов ему придется провести в комнате у медика, лечась перед празднованием дня рождения сиятельнейшей Анираны.

Еще один взмах — и плеть задела напряженный член. Ритон закричал от дикой боли, сажая голос. Второй удар — досталось яйцам. Третий — Ритон потерял сознание.

Пришел он в себя от резкого неприятного запаха и сразу же открыл глаза. Комната оказалась знакомой: именно здесь работала медик, раз в неделю коловшая всем мужчинам замка старнор.

— Живой, — безразлично заметила та самая медик, убирая от лица Ритона пузырек с непонятной гадостью.

Ответа от него не ждали, да и не оставалось у него сил отвечать: тело болело везде и всюду. От соприкосновения с лавкой, на которой он лежал, мучительно ныла содранная кожа на спине, бедра и гениталии, по его ощущениям, превратились в один ком из мяса и крови, руки и ноги не двигались. Ритон слабо представлял себе, как сможет добраться до общей комнаты для мужчин-слуг: появляться в таком виде в спальне супруги ему было запрещено.

— Мажь, — медик небрежно опустила ему на живот полупустой тюбик, — везде, где достанешь. И выматывайся отсюда.

Он повиновался: негнущимися пальцами открутил пробку, преодолевая боль, начал наносить на тело густую тягучую мазь без запаха.

Ритон подозревал, что если бы не приближавшийся день рождения сиятельнейшей Анираны, его никто не стал бы лечить. А так, за оставшееся время он должен был снова появиться в строю, в любом виде, чтобы дамы его жены смогли в полной мере насладиться его телом и умениями.

Живот, ноги, руки… С некоторой опаской Ритон коснулся члена и яиц и подавил рвавшийся из груди вздох облегчения: он пока еще не кастрат, что ж, хоть одна хорошая новость за этот день.

Мазь довольно быстро сняла боль и жжение, и уже через несколько минут Ритон, подволакивая правую ногу, вышел в коридор. Голый. Одежду ему не вернули.

Из-за сырого стылого воздуха полутемного коридора тело практически сразу покрылось пупырышками. Ритон шагал по коридору, подавлял желание прикрыть ладонями член и яйца и отчаянно молился всем известным богам, чтобы даровали ему возможность добраться до общей комнаты слуг без встреч с кем-либо. Боги, как обычно, его не услышали.

Лина появилась из-за поворота внезапно. Ритон испугался не столько ее возникновения, сколько своего очередного унижения перед ней.

— Почему без одежды? — ее внимательный взгляд заставил щеки заалеть от стыда.

— Палач забрал, госпожа. Отдаст распорядителю, а тот — мне, — пояснил Ритон, стыдясь и своего вида, и разговора.

В ответ — кивок.

— Идем со мной.

Лина шла впереди, не оглядываясь, и он был благодарен ей за это: с каждой новой встречей он все больше стыдился и своего положения, и постоянного рабского состояния. И давил, безуспешно давил вспыхнувшее по отношению к непонятной служанке, самого его пугавшее новое, ранее неизведанное чувство.