Глава 13 Это происходит…
О боже, это происходит…
Арина
Я судорожно вцепляюсь в край простыни и замираю. Тело настолько напряжено, что не могу ни продохнуть, ни пошевелиться, ни уж тем более хоть как-нибудь сдвинуться с места. Мысли суматошно мечутся от одной к другой, словно в лихорадке, беспорядочно перескакивая, никак не улавливая действительность и получая лишь рваную разрозненную картину.
Он пришел…
Он здесь…
Не остался там…
Здесь, сзади меня, на кровати…
Мы наедине с ним, снова наедине, как когда-то…
Несмотря ни на что он проявляет ко мне интерес…
А Гордей тем временем придвигается ближе, убирает мои волосы с шеи и вот уже я с ума схожу от волнительных и невыразимо приятных прикосновений его губ к незащищенным обнажившимся перед ним участкам сверх чувствительной кожи.
Он осторожно ведет дорожку из поцелуев от ключицы к шее, и в эти секунды меня будто разрядами тока пробивает. Мне хочется расслабиться и улететь, но вдруг он довольно сильно и болезненно прикусывает мою кожу на задней стороне шеи.
Я дергаюсь, словно прозревая, пытаюсь вырваться, но его рука в этот же момент молниеносно скользит на мой живот. Обхватывает за талию и резко дергает меня на себя.
Я ахаю, крепко врезаясь в него, а его губы припечатывают место укуса новым будоражащим поцелуем.
Я понимаю, если бы он не подхватил, то я могла бы запросто свалиться с кровати и кубарем скатиться под нее.
— Аккуратнее, Бельчонок, если не хочешь, чтобы все произошло на полу, — шепчет Гордей и прикусывает теперь мочку моего уха.
Несильно на этот раз, но все равно опаляя и вводя меня в нереалистичный чувствительный транс.
А в голове так и стучат набатом его слова "если не хочешь, чтобы все произошло на полу… ", "все произошло… ". Резонируют в теле, отчего то мгновенно идет мелкими щекотными мурашками, и, помимо страха, окутывает тягучей, неизведанной, но такой сладкой и упоительной истомой.
— Гордей…
Его рука скользит под мою футболку и, о боже, он начинает поглаживать одну из моих грудей. А потом властно ее сжимает.
Я не снимала лифчика, потому что так мне оказалось спокойнее, но и того, что его пальцы трогают и сминают через ткань, для меня более, более чем достаточно.
— Гордей, ты… ты пьян, наверное,… и…, - нахожу единственное объяснение такому его поведению и вспыхнувшему вдруг острому интересу ко мне.
Я и сама, когда выпила, попала в полный неадекват и какую-то дикую, ненормальную зависимость от его присутствия.
Хотя и на трезвую голову ощущаю примерно то же самое. Я же его люблю. Но он, он…
Неожиданно для самой себя с моих губ вырывается тихий задушенный стон.
То, как умело и со знанием дела он трогает, выбивает этот стон из меня и не дает мне строить свои предположения дальше.
Внизу живота взрывается щекотная дрожь, между ног начинает ощутимо ныть и потягивать, и я… не нахожу слов, застигнутая врасплох такими острыми и яркими впечатлениями.
Вместо ответа Гордей отпускает, но лишь на какие-то доли секунд. Рывком разворачивает меня к себе, и тут же, не дав времени опомниться, ложится сверху, плотно вжимая мое изнывающее тело в матрас.
— Гордей, — ахаю я, а он, так и не дав мне отдышаться, начинает покрывать поцелуями мои скулы, ключицы, шею. Все, что не скрыто вырезом моей более, чем скромной футболки.
Сам же при этом… его торс полностью обнажен. Когда я пытаюсь оттолкнуть, я упираюсь ладонями в его гладкую и горячую под моими чувствительными трясущимися пальцами кожу.
Я пытаюсь выскользнуть и тут же впечатываюсь шортами в его напряженное возбуждение. Теперь по телу прокатываются более крупные волны, подхватывающие и перемещающие меня в совершенно другое измерение, где все опаснее, острее, жестче, по-взрослому.
— Гордей…
— Что ты там задвигала про люблю и хочу снова быть с тобой? Сейчас самое время это продемонстрировать. Так что, смелее, смелее, Бельчонок.
— Гордей, я…
Замолкаю и дышу, дышу, дышу.
Он отталкивается от кровати, выпрямляется, при этом оставаясь сидеть на моих бедрах сверху. Подцепляет мою футболку и начинает тянуть ее наверх.
Я приподнимаюсь и через секунду, рухнув обратно на кровать, остаюсь перед ним снова практически незащищенной, в одном лишь только лифчике. И на этот раз я абсолютно трезвая, а он…
— Ты пьян, — шепчу я, — и не понимаешь, что делаешь. Я не хочу так… я…
Он снова склоняется надо мной, облокачиваясь на локоть одной из рук, и языком раскрывает мои губы. Поток красноречия истекает во мне в этот же момент.
— Пьян от того, что нашел тебя в своей постели, Бельчонок, — шепчет мне в губы, отрываясь, но не собираясь, даже не думая отстраняться. — Не представляешь, как от этого повело.
Смотрит мне в глаза и говорит, а его пальцы между тем стягивают одну из чашечек лифчика и начинают трогать и скручивать мой, до боли чувствительный сейчас, сосок.
Горячая волна удовольствия, настолько острая, насколько запретно-сладкая, пронзает тело тысячей горящих стрел так невыносимо мучительно, что я не в силах сдержать рвущегося с губ нового пронзительного стона.
— Сладкая желанная девочка, — шепчет Гордей мне в губы, а потом снова раздвигает их и быстро проникает в мой рот языком.
Целует жадно, порывисто, отрывисто.
Мир взрывается, и я что есть сил вцепляюсь в его широкие, твердые и очень напряженные в эти мгновения плечи.
Но вот его теплые, с привкусом алкоголя губы, перестают терзать мои, но начинают бесцеремонно спускаться ниже, ниже… О боже, они…
Накрывают тот сосок, который до этого он трогал и с которым так возбуждающе играл, выбивая из моего тела острые вспышки наслаждения.
Я и представить себе не могла.
И это… уже от одного осознания того, что он целует в одно из запретных мест… Что Он… целует… в обнаженную перед ним грудь… О боже, что может быть ужасней, опасней, ядовитей, но вместе с тем приятней, упоительней, горячей и более волнующим?
Я полностью теряю ориентацию, закрываю глаза, и сама выгибаюсь навстречу его губам.
Чувствую, как его ладонь скользит к застежке и вот уже обе мои груди обнажены перед ним, и он набрасывается. Гладит их, целует и ласкает.
Мои соски очень острые в этот момент, а стоны срываются с губ буквально один за одним.
— Как же хорошо с тобой, как же…, блядь, крышу сносит, — отрывисто шепчет Гордей и целует, целует, целует…
Я пьяная и озабоченная ненормальная.
Ведь я позволяю…
Но я так соскучилась, так устала, безумно устала без него…
И сейчас мне настолько нереально приятно, так нравится, так, до боли, до одурения просто, хорошо…
Как не бывало со мной уже долгий, мучительно долгий период…
***
Гордей вдруг останавливается, я кое-как выныриваю из омута и не без усилия распахиваю глаза.
Пытаюсь осознать, сфокусироваться, вернуться.
И тут же встречаюсь с его пронзительным, до мурашек ярким пожирающим меня взглядом.
Открываю рот, но не успеваю ничего сказать, как он впивается в мои губы в новом, глубоком и далеком от целомудренности поцелуе.
Его язык хозяйничает в моем рту так требовательно и порочно, так жарко сплетается с моим, исследует, пожирает, искушает…
Его тело двигается на моем в волнующем, животном, первобытном ритме. Чуть ослабляя контакт, потом вжимая, и снова ослабляя, и снова вжимая… вжимая… вжимая.
Его рука… я чувствую, как его ладонь скользит по моему животу и… остановившись всего на мгновение, решительно ныряет под резинку моих просторных спальных шортиков.
А потом… я не успеваю ни пикнуть, ни дернуться, ни возразить, как его пальцы подцепляют еще и трусики, и его ладонь оказывается там, прямо там… прямо между моих судорожно сведенных вместе ног и… накрывает.
Боже, боже, боже… о боже мой…
От переизбытка нахлынувших на меня эмоций я начинаю задыхаться, и тогда Гордей перестает целовать и утыкается в мою шею.
Замирает так, но руку никуда не убирает.
— Дыши, Бельчонок, — хрипло произносит мне в ухо, находя его и чуть прикусывая мочку. — Тебе не должно быть больно, только приятно. Для тебя ведь не впервой, ты должна знать, да…
Произносит отрывисто, а потом надавливает сильнее и его пальцы уверенно проникают прямо туда, где еще никто и никогда… Прямо между моих складочек.
— Кажется, как будто в первый раз, но мы-то знаем…, - говорит он и начинает осторожно меня поглаживать.
— Зато будет с чем сравнить, да, Арин? — додавливает, но говорить я сейчас не могу.
Я никогда не трогала себя там в том самом смысле, только механически, когда принимала душ, а потому жар, и вожделение, и удовольствие, такое яркое, жгучее и ни на что непохожее, врываются в меня разом, оглушая и не давая возможности, ни среагировать как-то, ни даже слова произнести.
— Гордей…, - только и могу я выдавить из себя задушено.
Не понимая ничего, теряя связь с реальностью, уплывая, убегая, улетая…
Лоб покрывается испариной, бедра… сами собой раздвигаются чуть шире и подрагивают, подрагивают, сами непроизвольно тянутся к его руке…
— Такая сладкая, соблазнительная недотрога. Тебе нравится, когда тебя так трогают? Вижу, что да, ты вся течешь на меня. А если вот так?
На этих словах его пальцы опускаются ниже, продавливают и он начинает медленно вводить их в мою промежность.
— Гордей…
Он трогает там, там, там…
А его… орган тем временем настойчиво трется о мое бедро.
— Не представляешь, как сильно я тебя хотел, — произносит Гордей отрывисто. — Все, что угодно готов был отдать за один только раз… как хотел стать первым у тебя… единственным хотел… Так любил сильно…
— А сейчас…
Не узнаю своего голоса, не понимаю даже, что это я сейчас произношу…
Но говорю вслух, потому что он слышит меня, и потому что отвечает.
— Сейчас? Сейчас … я… просто хочу тупо тебя трахнуть и закрыть этот измотавший меня гештальт.
И словно в подтверждение своим словам, он резко вводит в меня палец и от страха и напряжения я вздрагиваю вся, и вся напрягаюсь.
Но тут же вспоминаю, как совсем недавно ко мне пытался пристать пьяный настойчивый турист и насколько сильно я испугалась, что не удастся сбежать и самое важное может произойти с кем-то другим, не с Гордеем. И как пообещала себе, что сделаю все, лишь бы мой первый раз произошел с ним. Потому что хочу с ним, только с ним… на любых, на каких угодно условиях… Неважно, что будет потом, совершенно неважно…
— Я… согласна, Гордей, хочу тебя, — выпаливаю я и щеки загораются и полыхают, горят, горят.
Зажмуриваюсь, снова распахиваю глаза, а потом… сама тянусь руками к его шортам, хотя не знаю точно, что именно я собираюсь делать…
Просто хочу, чтобы он понял, что я согласна, наконец, согласна и пусть действует.
Он вытаскивает из меня пальцы, отстраняется и без лишних слов тянет вниз мои шорты и трусы. Снимает и отбрасывает их куда-то в сторону. Потом освобождается от своих шорт, медлит пару секунд, блуждая по мне диким, словно он под каким-то кайфом сейчас находится, взглядом, и снова, но на этот раз медленно, ложится на меня.
Кожа к коже. Жарко, удушающе, волнующе.
Я чувствую, как он весь горит.
Боже, да его всего чуть ли не лихорадит. Не понимаю, отчего так, хотя и сама сейчас нахожусь примерно в таком же состоянии.
Трясет всю в точности так, как и его. Кислород то и дело перекрывает. Удушает, лихорадит, знобит.
Я чувствую, как в мою промежность упирается его твердый, сильно возбужденный, очень горячий и кажущийся мне нереально большим, о боже… член.
Который внутрь меня точно, абсолютно точно ни при каких обстоятельствах не поместится.
И я снова вдруг испытываю новую волну острой, ничем не объяснимой, но сейчас же бросающей меня одновременно в холод и в жар, паники.
— Только, Гордей, пожалуйста…, - бормочу я, стискивая его за плечи и не в силах скрыть той позорной дрожи в голосе, которой так хотела, так стремилась всеми силами избежать.
Одна из его ладоней скользит мне под попу и чуть ее приподнимает.
— Пожалуйста, не очень резко, мне страшно. Потому что… потому что… ты у меня будешь…
Но он не церемонится больше, и уже входит в меня… Придерживая рукой мои ягодицы и не давая больше ни малейшей возможности увернуться…
Решительно раздвигая стенки, он заполняет, затапливает, оглушает…
Он входит, а я зажмуриваюсь и, словно как перед прыжком в воду, вдыхаю побольше, а потом задерживаю дыхание… Рывок, я закусываю губу и снова распахиваю глаза…