Глава 24 Я, блин, Железный человек

С вышедшими из строя деталями и неисправным пультом управления.

Место которому на металлоломе…

Гордей

Бельчонок.

Мое наваждение.

Моя личная убивающая и разрывающая на тысячи частей отрава.

Наркотик, соскочить с которого оказалось мне не под силу.

И хотел бы, чтобы этой болезненной, невыносимой тяги к ней во мне не возникало. После всего. Но кажется, такое выше моих сил.

Едва я только вижу ее, едва я, блядь, вдыхаю ее аромат… Лишь стоит только к ней прикоснуться…

Мое влечение к ней встроено словно куда-то внутрь меня, и оно гораздо глубже, чем желание обычного по-быстрому траха. Порой мне кажется, что оно безразмерно и безгранично. Ведь без нее я попросту не живу.

Еще меня все время тянет целовать своего Бельчонка.

Конечно, хочется, до одури хочется в губы.

Неторопливо, жадно и страстно. По-разному.

Одновременно с этим ласкать и наблюдать, как от моих касаний она расслабляется и начинает раскрываться для меня.

Мне хочется зацеловать ее всю и наговорить ей на ушко всяких нежностей.

Но…

Я не должен показывать ей…

Все, что мне нужно сделать, это завалить и поиметь ее прямо на диване, на котором мы с ней сейчас сидим. Жестко, по возможности грубо и отстраненно, как обычную одноразовую шлюху.

Желательно, отвернув ее от себя, чтобы не видеть ее лица, а она не видела моего.

Чтобы не догадалась ни о чем.

Чтобы ни одной эмоции лишней не показать и не выдать, потому что эмоции, наравне с чувствами, это тоже не про нас.

Не так уж все и сложно, если подумать…

Просто, как дважды два. Обычная, блин, мать ее, арифметика.

У меня стоит на нее. Она хочет и не против. Я должен засунуть, выебать ее, удовлетворить, а сразу же после траха заказать ей выпить, или отправить восвояси, в зависимости от ее желания.

И никакого дела до ее душевных переживаний или неудобств.

Зачем все усложнять?

Она такая же, как и все остальные. Такая же, как все они.

Но едва она шепчет, что не может здесь, когда при всех, как я, блядь, подрываюсь и веду ее к себе.

Топит, как всегда, от ее скромности и понимания, что ей важно остаться со мной наедине.

Пьянею от осознания, что сейчас мы окажемся только вдвоем, и я возьму, и она снова будет принадлежать мне, и только мне одному.

Задыхаюсь от этих ощущений и пульс частит, не переставая. Сердечные ритмы ускоряются, путаются и сбиваются.

Утопаю, захлебываюсь, и, пока идем, всю дорогу не выпускаю Арину из объятий.

Снова и снова стараюсь убедить себя, что это просто секс и ничего, кроме физического влечения, в себе не несет.

Но если соскочит, как в прошлый раз, я не знаю, как тогда буду все это вывозить.

Вчера мне стоило большого труда не сбиться, устоять и продолжать сохранять холодность, отстраненность и невозмутимость. Несколько часов гонял по побережью, чтобы не думать, и вернулся в свой номер почти под утро.

Вымотавшись, но все еще пребывая на взводе от нереализованных желаний, я рухнул на кровать и провалялся на ней до рассвета, тупо пялясь в утопающий в темноте потолок.

Если она проделает этот фокус снова…

Но Арина не идет на попятную. Льнет ко мне и дрожит от любого моего, даже самого невинного, прикосновения.

Нежная, горячая и желанная. Пиздец, какая красивая и за эти месяцы ставшая еще женственней и привлекательней.

— Хочу тебя, — шепчу ей в волосы, едва мы оказываемся в номере и начинаю целовать ее скулы, шею, ключицы.

Пиздец, как хочу, хочу, хочу…

Стараясь сдерживать похоть, чтобы не испугать, спускаю тонкие бретели ее топа с острых, худеньких плеч. Наклоняюсь, аккуратно целую и прикусываю ее тонкую нежную кожу. Поглаживаю, ласкаю, возбуждаю.

Затапливает нежностью, и я замираю на секунду, торможу сам себя. Сжимаю челюсти, чтобы хоть немного справиться с тем ураганом, что сейчас бушует и раздирает изнутри.

Напоминаю себе о том, что должен следить за собой и не выказывать ничего. Решено, что без возврата, что никаких лишних чувств.

Не церемонься с ней, поимей и выстави ее из номера.

Эти слова я наматываю на себя, повторяя, словно главную и, блядь, самую сверхважную, обязательную к запоминанию мантру.

Отстраняю ее от себя и рывком спускаю вниз одежду, оголяя и рассматривая все до самой талии. Залипаю.

Не сводя взгляда с ее груди, толкаю ее на кровать, и тут же, не давая возможности опомниться, наваливаюсь на нее сверху и вжимаю. Набрасываюсь с жадными поцелуями на ее торчащие возбужденные соски.

Нереальная, охуенная, любимая…

Жестко.

Просто тупо бездумно поиметь.

Разгоняйся и пошел, блядь, отпустив все мысли и ни о чем вообще не думая. Не в первый, и не в последний, кажется, раз.

Чувствую, как ее пальчики забираются мне в волосы. Начинают ерошить, поглаживать и сжимать, слегка натягивая кожу головы.

Арина стонет и выгибается мне навстречу, а я забираюсь под резинку ее трусиков и стягиваю их с нее. Придавливаю ее снова к матрасу и начинаю пальцами ласкать между ножек.

Теряю себя, едва не исходя слюнями, как малолетний пацан-девственник, дорвавшийся в первый раз до желанного женского тела, на которое раньше лишь облизывался и активно мастурбировал.

И каждый раз так, когда с ней.

Словно впервые, когда от восторга и непреодолимого желания на части рвет и перекручивает.

— Сладкая. Блядь, как же я тебя хочу, — рвано выдыхаю в ее раскрытые губы, едва прикасаясь, и тут же увожу их в поцелуи шеи и района декольте.

А потом чуть приподнимаюсь на локтях, освобождаюсь частично от одежды и придвигаю ее бедра ближе к своему стояку.

Хочу войти вот именно так, в податливую, текущую и раскрытую. С затуманенным расфокусированным взглядом и покрасневшими от всего происходящего щеками.

Но в последний момент установки все же срабатывают.

Я с рычанием сцепляю зубы и дергаю ее, переворачивая к себе спиной. Рывком ставлю на четвереньки.

— Выгнись, — командую я и кладу ладони ей на лопатки.

Начинаю постепенно продавливать.

— Попой кверху выгнись, не зажимайся. И ноги шире раздвинь.

Она дергается, но я не разрешаю ей отстраниться.

Ставлю ее, как мне удобно, прогибая, максимально раскрывая для себя и жестко ломая, к херам, ее сопротивление.

— Я уже видел все, если что, — произношу, вызывая этими словами очередной приступ паники у Бельчонка.

И тут же заглушаю его поцелуями ее спины, поглаживаниями и ласками, от которых сам едва не кончаю.

Блядь.

— Постой пару секунд спокойно, больно не будет, — хрипло произношу я.

Подставляю к ее складочкам член и начинаю водить по ним головкой, не вдалбливаясь сразу, чтобы снова немного ее успокоить.

— Я медленно, окей? Если станет некомфортно, ты мне скажешь, и я сразу прекращу.

Дожидаюсь, когда слабо кивнет и начинаю осторожно в нее входить. Наконец-то, блядь, снова входить в нее.

Прекрасно отдавая себе отчет, что так хорошо, так охуенно кайфово мне сейчас только потому, что это она, моя бесячая скромница Бельчонок.

***

— Гордей, — стонет Арина, когда я медленно ввожу в нее на всю длину, растягивая, загоняя по самые яйца.

Замираю и даю немного привыкнуть.

Меня же в этот момент… От одного только факта обладания ею, всего коротит и пронизывает насквозь высокомощным электрическим разрядом.

— Не больно? — спрашиваю я, поглаживая ее ягодицы.

— Нет…

— Хорошо.

Толкаюсь, возбуждаясь сильнее от созерцания ее оттопыренной попки и раздвинутых передо мной ножек.

Собираю ее волосы в хвост и перекидываю его на одно из плеч, провожу ладонями по ее выгнутой обнаженной спине.

Понимаю, что нестерпимо хочу ее целовать.

Во всем этом сверхчувствительном коктейле, намешанном из боли, тоски и похоти, мне недостает ее лица, губ и глаз.

Ее выразительных бездонных глаз, направленных прямо на меня.

— Гордей, я бы хотела… если можно… лучше… к тебе лицом…

— Ни к чему.

А сам, блядь, тоже, пиздец, как этого хочу.

Придурок.

Выеби уже и успокойся. А потом проводи ее до номера, вернись и тупо завались спать, вторые сутки ты уже без сна из-за нее.

Но отчего-то успокоиться и просто тупо ебать я все никак не могу.

Тянусь за подушкой и, продолжая находиться в ней, подсовываю ту на манер валика под нижнюю часть ее живота. Так ей легче будет расслабиться окончательно.

Снова надавливаю на спину, заставляя облокотиться, практически плашмя распластаться на постели.

Наваливаюсь сверху и накрываю ее собой, частично удерживая вес на руках.

Трусь носом о ее позвонки, покрываю поцелуями лопатки. И продолжаю. То неторопливо, то слегка ускоряясь, вбиваюсь и двигаюсь в ней.

— Аринка, блядь… как же мне хорошо с тобой, как же я тебя…, - бормочу я в надежде, что она не разберет, не услышит, не поймет…

Утыкаюсь в волосы, вбираю в себя ее аромат и беру, снова ее беру, вдалбливаясь в нее и подчиняя.

Она стонет, уже не сдерживаясь, и тогда я проскальзываю рукой между нашими телами и надавливаю на горошину клитора.

Ее тело реагирует мгновенно и сжимается в долгих конвульсиях ее сладкого, пьянящего оргазма.

Я кончаю почти сразу за ней, вытащив в последний момент и слегка пачкая спермой ее попу и поясницу.

Снова ложусь на нее. Прячу лицо, зарываясь носом в ее волосы и рычу, вбираю, дышу.

Мы дышим вместе, и я позволяю себе насладиться ее близостью на несколько коротких, но таких до зарезу необходимых мне мгновений.

А потом включаю автомат, заточенный на выполнении привычных заученных движений.

Откатиться, сесть к ней спиной, натянуть на себя штаны.

Встать и отойти от кровати.

Взять с подоконника сигареты с зажигалкой, прикурить, затянуться и начать пялиться в окно.

— Гордей, — слышу тихое, долетающее до меня с постели.

— Иди в душ, потом я провожу тебя до номера, — говорю я, не оборачиваясь и медленно выпускаю дым в приоткрытое окно.

Снова затягиваюсь.

Привычка, которая появилась у меня после разрыва с Бельчонком, едва я только вышел из больницы.

Три недели вынужденного постельного режима действовали на меня угнетающе. Я задыхался в четырех стенах, медленно сходя с ума и не зная, чем себя занять. Сдохнуть было для меня в тот момент предпочтительней всего.

Бросать не пробовал, потому что пока не видел в этом необходимости.

— Гордей, я…, - вздрагиваю, потому что голос Бельчонка становится намного ближе.

Застываю без движения.

— Я… можно, я не стану возвращаться к себе, а переночую у тебя?

— Нет, нельзя, — выдаю резче, чем рассчитывал.

Однозначное, блядь, категорическое нет.

— Пожалуйста.

Вздрагиваю, потому что она подходит ближе. Прислоняется щекой к позвоночнику, а ее руки скользят и обвивают меня со спины.

Что за… хуйню она вытворяет?

— Я же сказал, нет, — бросаю зло, вкладывая в этот ответ все свои усилия.

На то, чтобы оттолкнуть физически, ресурсов уже не остается.

Слишком много дней и ночей в прошлом я провел в мечтах о чем-то подобном.

— Пожалуйста, — просит Арина, и от ее дыхания по позвоночнику пробегают табуны мурашек.

— Не хочешь в душ, окей. Одевайся и я тебя провожу, — произношу медленно, отчеканивая каждое слово и не рискуя, ни за что не собираясь к ней поворачиваться.

Арина ведет ладонями по плечам и вдруг начинает покрывать спину легкими невесомыми поцелуями.

Мышцы напрягаются, в груди начинает щемить.

— Я же сказал…

— Но я хочу…

— Нельзя…

— Почему?

— Потому что, блядь.

Видимо поднимается на цыпочки, потому что поцелуи переходят на заднюю сторону шеи.

Это пиздец, как приятно и волнительно. Нирвана. Космос просто, когда в ее исполнении.

— Гордей, пожалуйста. Мы… могли бы тогда еще… еще раз. Если тебе вдруг захочется.

Если вдруг захочется?

От ее несмелых и скромных поцелуев я завожусь больше, чем если бы любая другая девка отсасывала мне или дрочила.

До душа не дошел, а уже снова отсвечиваю перед ней стояком.

— Гордей…

— Стой, где стоишь, — предупреждаю я, потому что не железный и нервы далеко не стальные, закаленные в боях, канаты. Меня уносит и закручивает в ее нежных ласках до предела.

Она не слушается.

Подныривает под руку, протискивается между мной и подоконником, выпрямляется и обвивает меня руками.

— Мне бы хотелось хоть немного с тобой побыть, не прогоняй, — шепчет она, пытаясь заглянуть мне в глаза, а меня начинает штормить круче и интенсивнее.

Покрывает поцелуями мою грудь.

— Арин…, - выдыхаю предупреждающе, а сам между тем прикрываю глаза, и впитываю. Дышу и наслаждаюсь.

— Гордей, пожалуйста.

Гладит, целует, обнимает.

— Я тебя люблю. Люблю тебя, люблю…

Мотаю головой, чтобы сбросить морок, ловлю ее за запястья, отстраняю.

Подсаживаю на подоконник, хватаю за голову, чуть сдавливаю в ладонях и притискиваю крепко к себе. Чтобы не целовала больше и не говорила этого снова, не смела.

Как хочу, чтобы она это говорила.

Утыкаюсь носом в ее макушку, а свободной рукой тянусь за новой сигаретой.

Одной рукой прикурить не получается, а потому я просто верчу ее в пальцах, после чего отбрасываю в сторону и сгребаю ладонью зажигалку.

Внутренние часы тикают, отсчитывая мгновение за мгновением. А мы вот так, стоим, замерев и почти не дыша.

Я просто жажду, чтобы она осталась со мной на всю ночь. Я не хочу отпускать ее от себя. Корежит так, как не ломало все разы до этого.

Но…

— Тебе пора, — тихо произношу я. — Сейчас провожу.

И снова во мне включается внутренний робот-автомат.

Отпускаю и резко отстраняюсь от нее. Отхожу от окна и подцепляю с кровати футболку. Натягиваю ее на себя и двигаю, без лишних разговоров, к двери. Распахиваю и вываливаюсь в тонущий в темноте коридор.

Несколько секунд есть на то, чтобы перевести дух.

Прислоняюсь к стене и на минуту закрываю глаза.

Дышу, думая лишь о том, как бы мне не сорваться и не преградить ей выход из комнаты.

Арина вылетает из номера уже через секунду, и резво устремляется вперед, лишь мельком взглянув на меня.

Отталкиваюсь от стены и двигаю за ней, прокручивая в пальцах зажигалку, не спуская глаз с нее, держась при этом на некотором расстоянии.

В последнее время мы перемещаемся так довольно часто.

Провожаю до самого номера, и пока идем, Арина не оборачивается ни разу.

Когда дверь за ней захлопывается, я вновь подпираю стену, вздыхаю и начинаю медленно сползать по ней, устало потирая глаза.

Не думать.

Главное не думать теперь о том, что одно мое слово, и ночь могла бы закончиться совершенно по-другому.

Держаться.

Не сдаваться, как бы ни вывертывало сейчас всего и ни ломало.