Глава 11

Забегаю в дом как ненормальная. Обшарив ящик, и, так и не найдя в нем моих ключей от машины, быстро пошла в папин кабинет. Обнаружив заветные ключики, схватила их и застыла как вкопанная, услышав папин голос совсем рядом. Юркнула под стол за считанные секунды и притаилась. И хорошо, ибо сразу полсле этого папа зашел в кабинет. Ну вот очень «вовремя». Особенно, когда я поняла, что, судя по рабочей теме разговора, — это надолго. Нашли, блин, когда о работе говорить. Хорошо хоть за стол не сел и на том спасибо. Дабы не спалиться, поставила телефон на беззвучный режим и отправила короткое сообщение Лукьянову «Я задержусь, но приду. Жди меня». Проблема в том, что он не прочел его. Более того, телефон либо выключен, либо вне зоны действия. Черт, а если он не выдержал и пошел фиг знает куда? Да на тоже озеро. Пьяный. Не хватает еще, чтобы он утонул или его избили такие же отморозки как Егора. Блин блинский! Папа, ну уйди уже! Пожалуйста!

Когда я поняла, что дела реально плохи? Когда в кабинет вошла мама. То, что они начали обсуждать меня и мои гормональные всплески — полбеды. И даже то, что мой брат оказывается посоветовал, чтобы меня кто-то оттеребонькал — тоже фигня. Неприятно, конечно, но можно пережить. А вот то, что стол через несколько минут разговоров пошатнулся — это очень плохо. Еще хуже стало, когда мама начала хихикать и издавать определенного типа звуки. Блин, только не тут и ни при мне! Если я сейчас подам знак, что нахожусь под столом, меня точно отправят в дурку. Капец.

— А пойдем в бассейн, — о Боже, мамуля, я тебя люблю! — И шампусик возьмем.

— Неее, — протяжно произносит папа, от чего у меня сердце пропускает удары. Что, блин, нет?! — От него башка будет болеть, давай лучше винцо.

— Давай.

Господи, спасибо! Еще никогда я так не радовалась уходу родителей. Перевела взгляд на часы — двадцать шесть минут. Ровно двадцать шесть минут Лукьянов меня ждет. Или вероятнее всего — не ждет. Если еще недавно я думала переодеть страшненькую ночнушку, то теперь мне на это плевать. Убедившись, что никого поблизости нет, схватила первую попавшуюся Сашину толстовку и, накинув на себя, побежала в гараж. Кажется, я еще никогда так быстро не выезжала, не задев при этом ничего архиважного. В душе, несмотря на здравый смысл, я все равно надеялась, что Лукьянов меня ждет. Увидев его сидящим на земле, прислонившимся к забору с бутылкой в руках, вместо злости, за теперь уже полностью опустошенную бутылку, я испытываю радость. Живой же. Не утонул и никто не треснул по голове. Выхожу из машины и протягиваю руку к Богдану.

— Пришла, — облегченно произносит он, правда, тут же выражение его лица меняется. — Тебе икалось, Анечка? — отбрасывает бутылку в сторону, при этом смотрит на меня фиг пойми как. Не понимаю я его состояние сейчас. Вот совсем.

— Ну, прости. Так получилось, долго объяснять. Пойдем в машину. Пожалуйста.

— Ладно. Я сейчас почти добрый, — берет меня за руку и приподнимается, демонстрируя при этом улыбку. — Подарок забери, неблагодарная, — бросает он, открывая заднюю дверь. Поднимаю клетку с милейшим ежиком и ставлю ее возле развалившегося на сиденье Богдана.

— Ты почему сел сюда? — недоуменно интересуюсь я, смотря на улыбающегося Лукьянова.

— Сзади обзор лучше. Ты разве не помнишь, что я тебе некогда говорил? — убирает клетку на другую сторону.

— У меня память деви…

Договорить я не успела, Лукьянов настойчиво потянул меня на себя. Не удержавшись, упала коленями на сиденье, чем он и воспользовался. Никогда бы не подумала, что пьяный мужчина может обладать такой недюжинной силой. Я даже слово не успела произнести, как оказалась сидящей на нем верхом. Жуть как неудобно и… пошло.

— Ты такая красивая, Анька, — шепотом произносит Богдан, проводя большим пальцем по моей скуле. Совершенно дурацкое «Анька», как будто какая-то девка из деревни, а мне почему-то нравится. — Даже нос твой не бесит, — усмехается, наклоняясь к моим губам. Вот же козел! И я бы сказала это вслух, а еще лучше ударила бы его, если бы в следующий момент он не поцеловал меня… в нос.

Это было очень неожиданно. Так неожиданно, что, опешив, я не сразу осознала, что Богдан, судя по тому, что обе его ладони задрали мою ночнушку, оголив бедра, а губы вновь оказались на моей шее, настроен на реальное продолжение. Первый раз на заднем сиденье авто с пьяным мужчиной, пусть и по любви — это уж точно не то, о чем я мечтала. А вот Лукьянову вообще по фиг. Его блуждающие по моему телу руки, частое дыхание и совершенно точно ожившая анаконда в штанах, говорят о том, что он настроен на секс. Здесь и сейчас. Полный капец.

Когда его губы оказались на моей ключице, он вдруг резко от меня отпрянул, при этом на его лице не осталось и следа от улыбки. Брови нахмурены и взгляд блуждает по моему телу. Недобрый взгляд.

— Чья это толстовка? — добрая душка Лукьянов улетел в неизвестном направлении.

— Брата.

— Какого еще брата?! Он здесь не живет.

— Другого брата. Младшего. Какая вообще разница?

— Этот тоже неродной?

— Родной. Чего ты пристал? — упираюсь руками в его грудь, когда до меня вдруг доходит.

— Да вообще ничего, — иронично произносит он, резко потянув толстовку вниз, оголив при этом мои плечи. — Мне не нравится, когда от тебя пахнет чужим мужским запахом, — с силой сдергивает с меня кофту. — Будь эта толстовка брата, друга, или случайно забывшего ее экс-бойфренда. Я понятно объясняю?

— Как же ты меня сейчас бесишь! — не знаю, что на меня находит, но я со всей силы сжимаю его нос. И выкручиваю до тех пор, пока Богдан сам меня не останавливает, больно сжав мое запястье.

— Ты совсем чокнулась?! — скидывает меня со своих ног на сиденье так, что я ударяюсь рукой о клетку. Кажется, у Лукьянова на глазах выступили слезы. Скорее всего от боли. Блин, переборщила. — А если он будет синим?! Как я появлюсь на работе?

— Это тебе за то, что в очередной раз считаешь меня какой-то давалкой, — первой нарушаю затянувшееся молчание.

— Что ты несешь? Какая давалка?!

— Обыкновенная. Я тебе русским языком сказала, что это толстовка брата, а ты мне поверил?! — молчит, упершись взглядом на съехавшую лямку сорочки. — Не поверил, равно как и в то, что я с твоим братом не спала.

— А ты мне поверила, что я не живу со своей женой и наш брак формальный? С себя бы начала, а потом уже на меня пеняла.

— Оба хороши, — вполне искренне соглашаюсь я, поправляя лямку сорочки. — Давай поговорим. Нормально. Ты когда-то предлагал по-взрослому.

— Обязательно поговорим по-взрослому, но не сейчас. Несмотря на вонючую толстовку твоего брата, у меня все колом стоит, — захлопывает дверь. — Так что сначала примирительный секс, — тянется ко мне и ставит рядом стоящую клетку с ежиком на переднее сиденье. — А потом уже разговоры разговаривать, — без тени шутки произносит Богдан, надвигаясь на меня.

Через несколько секунд я оказываюсь опрокинутой на сиденье, сам же Лукьянов нависает надо мной, расстегивая свою рубашку. Неужели я настолько чокнутая, чтобы дать этому случиться прямо сейчас? От части мне этого действительно хочется, но точно не здесь и не сейчас. Если бы хотя бы он был трезвый, а еще лучше верил мне. Почему-то захотелось плакать. Не должно так быть, особенно учитывая то, что мне нравятся поцелуи Лукьянова и то, как он водит губами по шее. Все нравится, но, блин… Чувствую, как его ладонь проводит по бедру и вклинивается между моих ног. Богдан проводит пальцами по белью и многозначительно хмыкает, приподнимаясь на одной руке.

— Хм… у тебя трусы сухие.

— Ну, было бы странно, если бы я носила мокрые, — откровенно язвлю, пытаясь выбраться из-под него.

— Язва.

— Гастрит.

— Я тебя что не возбуждаю? — спрашивает Богдан, растерявшись, тем самым дав мне возможность выбраться.

— От тебя воняет алкоголем. Ты пьяный и пытаешься трахнуть меня на заднем сиденье машины. Меня это должно возбуждать? — вру. Не чувствую я от него запаха алкоголя. Точнее чувствую, но от него не воняет. А очень даже приятно пахнет. Он, несмотря на свое состояние, — все равно вкусный.

— Что-то я не слышал, чтобы этого кого-то останавливало. Сухие трусы — это прям удар ниже пояса, — вполне серьезно произносит он.

— Я бы так не сказала.

— Не сказала она. Я знаю, что говорю. Иди сюда, мне надо сделать их мокрыми, — вновь тянет меня на себя.

— Прекрати, — отмахиваюсь, пытаясь подавить в себе непрошенную улыбку. Усаживаюсь на сиденье и поправляю многострадальную ночнушку. Лукьянову же вообще не смешно. На его лице откровенная растерянность и озадаченность. Переводит взгляд на клетку насмешливо произносит:

— Покажите мне ежи, где у Ани точка джи.

— Дурак, — толкаю его в плечо и выхожу из машины. Сажусь на водительское место и завожу машину. — Я отвезу тебя домой.

— Еще никогда женщина не довозила меня до дома.

— Приятно осознавать, что я у тебя первая такая.

— Еще было бы приятнее, если бы я у тебя был первым, — еле слышно произносит Богдан.

— Что?

— Машину веди аккуратнее. Вот что. Ты как типичная баба — на дорогу не смотришь.

— Я вижу вы трезвеете, Богдан Владимирович? — тем хуже для меня. Поговорить-то еще не успели.

— Не совсем. Я обескуражен тем, что у меня в трусах пожар. Вот и несколько зол.

— Пожар? Типа ощущение жара? Так может это какая-то половая инфекция, Богдан Владимирович? — да, блин, ну зачем меня опять несет?!

— Всего лишь яйца горят, — как ни в чем не бывало бросает Лукьянов.

— Ты хотел сказать testis?

— Я хочу сказать, что ты сейчас доиграешься. Хотя я рад язве. Добро пожаловать.

Ничего не отвечаю, хотя очень хочется. Мне надо его разговорить, а не шутки шутить. Хотя сдается мне, что мои сухие трусы, будь они не ладны, его отрезвили. Смотрю в зеркало заднего вида, наблюдая за тем, как Лукьянов трогает свой нос. Да, этим я его тоже отрезвила, блин. Весь путь до дома Богдана я продумываю в голове вопросы. И понимаю, что начать надо не с вопроса о жене.

Отстегиваю ремень безопасности и выхожу из машины. Открываю дверь и сажусь рядом с Богданом. Убираю руку от его носа, и сама того не планируя, целую его в травмированный орган.

— Прости за нос. И за пожар в трусах. Пожалуйста.

— Прощаю.

— Почему вдруг ежик? — резко перевожу тему, тянусь за клеткой и ставлю ее себе на колени. — Почему не котенок, например.

— Котенка легко погладить, а ты попробуй ежиху.

— А разве это трудно? Такая хорошенькая, — ничуть не приукрашивая, вполне серьезно произношу я, доставая из клетки ежика.

— Она… это… немного некоммуникабельная. Жила в очень плохой семье, где над ней издевались. Не кормили. Как я понял только поили. Да и то редко.

— Пипец. И где ты ее взял?!

— В приюте. Моя дочь захотела собаку, и я не смог ей отказать. А там оказался еще и этот ежик. Ежиха. Это девочка. Вот я ее и забрал. Она у меня пять дней прожила.

— А как ты ее назвал? — провожу рукой по колючкам ежихи и улыбаюсь как дурочка, смотря за тем, как она нюхает мой палец. Утыкается как котенок. — Так как?

— Пиз… дося.

— Как?! — перевожу взгляд на Лукьянова.

— Дося.

— Доська. Досечка. Ну нормально так звучит. Спасибо. Мне очень нравится. Правда. Прикольненько. У нас уже четыре года нет животных. Папа выкобенивается, мотивируя тем, что от них грязь и прочее.

— С чего это выкобенивается? От них и правда грязь и прочее. Совершенно прав твой отец, — констатирует Лукьянов.

— Выкобенивается, потому что он любит животных. Он их не хочет не по причине грязи, а из-за того, что будет переживать, когда они умрут. Наши собаки долго прожили и я видела, как папа плакал. Делал вид, что ничего не случилось, а сам в тихушку плакал. Ну мужики же не плачут.

— Типа. Плачут еще как, — вполне серьезно произносит Богдан, откидывая голову на сиденье. Закрывает глаза и шумно вдыхает.

— Ты тоже плакал? — детский дурацкий вопрос, но почему-то он вырвался из меня. Кладу Досю в клетку и возвращаю обратно на сиденье.

— Все когда-нибудь плачут. А если говорят нет, значит врут.

— А ты почему решил завести собаку? — тяну руку к Лукьянову и аккуратно провожу ею по его колючей щеке.

— Потому что не хотел отказывать дочери. Она ревнует меня к тебе. Раньше у нее был я, а теперь она считает, что бровястая девка займет ее место. Не ее, конечно, место, но определенно теперь все внимание уделено не ей.

— Бровястая девка? — перестаю гладить Лукьянова, на что он резко распахивает глаза и возвращает мою руку на место.

— Гладь. Мне нравится. Бровястая — это ты. Она так тебя называет.

— То есть для ее отца я курносая, а для нее бровястая? Зашибись. Вы, блин, точно родственники.

— А ты сомневалась? — с улыбкой интересуется он.

— Да. У меня в голове не укладывается, что у тебя может быть такая дочь кобыла. Не в смысле огромная, а большая. Блин, я имею в виду взрослая, — на мой комментарий Лукьянов лишь усмехается. А в следующий момент ложится на сиденье и кладет голову мне на ноги. Оба замолкаем, каждый думая о своем. И только лишь спустя минуту, а может и больше, во время которой я начала гладить его голову, он произнес то, что меня, откровенно говоря, привело в чувство.

— Я делал тест ДНК, так что Ника точно моя дочь. И без того была бы ею, но мне хотелось это точно знать.

— Зачем ДНК?

— А ты как думаешь?

— Да я вообще мало что думаю. Сомневался, что она твоя дочь?

— Сомневался.

— Жена тебе изменяла? — вот, блин, начала разговор с дальних тем. Ага угу.

— Ты во сколько лет начала вести половой образ жизни? — игнорируя мой вопрос, задает свой.

— То есть, если я отвечу на этот вопрос, ты ответишь на мой?

— Да.

— Клянешься, что скажешь именно правду?

— Да. Я тебе пока один раз соврал. Да и то это была безобидная ложь, так что скажу правду.

— Ну, хорошо. Я — с детства, — нравится мне его дразнить. Каюсь. На мой ответ Лукьянов вновь резко распахнул глаза. — Паркет, ламинат. Не помню кто был первым. Я уже отвечала это урологическому больному. Ты не конкретизировал вопрос. Задавайте их более четко, Богдан Владимирович.

— Знаешь что, Аня?!

— Я тебе ответила. Так что отвечай теперь ты.

— Да. Моя жена мне изменяла. Все?

— С одним?

— Понятия не имею. Может, их было несколько, хрен ее знает. Ускакала она заграницу с одним.

— Надолго?

— По сей день. Я, кажется, тебе уже говорил, что она не живет со мной.

— Так почему до сих пор не развелись? Любишь ее, несмотря ни на что?! — от тихого и спокойного голоса не осталось и следа. Реальная истеричка вновь во мне начала активничать. Машинально перестала гладить Богдана. Страшно, блин. А что, если реально любит, несмотря на обиду?

— Нет. Не люблю. Когда-то с ума по ней сходил, думал, что любил. У Измайлова в школе отбил. Это тот, что с зеркальным расположением органов, — усмехается. — Видишь, как все повторяется. Тогда у лучшего друга девушку отбил, сейчас у собственного брата, — офигеть, блин. Вот тебе и нежданчик. — Я задам еще раз этот вопрос и ответь честно. Я поверю тебе, а не моему брату, раз уж мы говорим правду. Ты спала с ним или нет? Не юли, пожалуйста. И без шуточек.

— А он сказал, что спала?

— Да.

— Я не спала с ним! Кроме нескольких совершенно невкусных поцелуев, у нас с твоим братом ничего не было. Не было! — выкрикиваю я.

— Тихо, тихо. Верю. Закрыли этот вопрос, — накрывает мою руку своей.

— Паскуда какая. Я еще с ним поговорю.

— Не надо. В нем обида говорит. Погладь меня еще.

— Я прослушала, — нежно провожу пальчиками по лбу Лукьянова. — Так не любишь жену?

— Не люблю.

— Точно?

— Точно. Не люблю, — повторяет по слогам как умалишенной.

— Ну так, если не любишь и не живешь с ней уже больше десяти лет, почему не разведешься?! Ну ответь правду, пожалуйста! Я тебе тоже отвечу на любой вопрос, какой только захочешь.

— Когда она собиралась уезжать со своим заморским принцем заграницу, она хотела забрать Нику с собой. Я, конечно, встал в позу. Но двадцатипятилетний пацан без нормальной зарплаты и связей, в сравнении с ее очень, мягко говоря, влиятельным любовником — никто. Бабки решают если не все, то почти все.

— И что в итоге? Почему дочь осталась с тобой?

— Да черт его знает. Лера в объяснения не вдавалась. Просто поставила условие, что дочь останется со мной, если я готов к сохранению формального брака. Мне было откровенно похер, так что я не задумывался над ее мотивами, видимо, она быстро скумекала, что так для нее лучше. Строить карьеру телеведущей с маленьким ребенком ей точно было не выгодно, даже при наличии няньки. А может, ее мужик был против ребенка. Полагаю, что ебаря она своего просрала, от того и хочет вернуться сюда. Все-таки есть дочь, и я уже не бедный сраный докторишка.

— А разве нельзя было отсудить у нее дочь, когда она стала уже взрослее и развестись? Ну типа твоя Ника имеет право голоса и все такое?

— Возможно, так и есть. Но мне не нужны были лишние проблемы. Тем более за мной есть косяк с дочерью, о котором Лера в курсе. Воспользоваться этим при желании можно было. Особенно три года назад, когда Никой можно было манипулировать, как угодно. Так что я как не видел, так и не вижу смысла разводиться до восемнадцатилетия дочери. Мне глубоко плевать есть ли у меня штамп в паспорте или нет. Это формальность, Аня. Не более того, — стало ли мне легче от этого рассказа? Безусловно — да. Вот только это не отменяет того факта, что эта женщина так или иначе будет присутствовать в его жизни. Надо признать, красивая женщина. И вот эта шмара, бросившая некогда ребенка, теперь будет ошиваться возле Богдана и обрабатывать его дочь, совершенно точно настраивая против меня. Ну да, не может же быть все хорошо. — О чем ты думаешь? — голос Богдана прерывает мои мысли.

— О ежихе.

— Врешь.

— Вру. О жене твоей думаю. Вынуждена признать, что она красивая. И это напрягает.

— Ну, можешь плеснуть в нее кислотой, — усмехается Лукьянов, от чего мне снова хочется открутить его нос. — Я шучу, — перехватывает мою руку и вновь прижимает к своей щеке. — Считаю до пяти и, если не задаёшь следующий вопрос, на этом баста.

На «пять» я поняла, что я — тормоз всея Руси. Не знаю как так, но в голову не пришел ни один вопрос. А вот сейчас — да, их снова куча.

— Сделай мне скидку на то, что в душе я блондинка. Я вспомнила много вопросов.

— Нет. Шанс благополучно просран.

— А если я скажу что-нибудь интересное про себя, можно потом задать еще?

— Смотря что интересное. Если про то, когда ты в первый раз пошла и села на горшок, тогда — нет, — усмехается.

— Я не шутила, когда говорила, что я дева невинная. Убого, конечно, звучит. Но это правда. Убого в смысле слово само по себе, как в принципе и девственница. Прям фу. Но я она. Без шуток. Волосами клянусь. Которые на голове, в смысле, — сглатываю, переводя взгляд на Лукьянова.

После затянувшейся паузы, первое, что я хотела сказать, переведя взгляд на хмурого Богдана, что все мои слова — шутка. Однако… не скажу. Достало уже. В моей голове тут же проносятся варианты того, что сейчас об этом думает Лукьянов. И их всего два: первый — он мне тупо не верит и подбирает слова, чтобы сказать что-то менее гадкое и второй вариант, даже еще более худший, чем первый. И скорее всего он более вероятен. На меня моментально накатывает волна злости, от чего я вновь хочу скрутить его, и без того изнасилованный мною, нос. Правда, вместо этого я просто скидываю с себя Богдана, намеренно напоследок впивая чуть отросшие ногти в его плечо. Лукьянов, как ожидалось, не кроет меня матом и не орет, просто смотрит на меня… обескураженно. Мол, ты башкой ударилась, деточка?

— И как это понимать? — так спокойно спрашивает он, что меня это еще больше выводит из себя.

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Хм, — копирую интонацию Богдана. — Целка, значит. Интересно, а во всех ли местах курносая ондатра целка? Егора поди ртом ублажала. Да и не только его. О, у нас же еще есть задница. Нет, в задницу она вряд ли давала. А вот рот прошел огонь, воду и м…, — договорить я не успела, Богдан, ни капли не церемонясь, в одно мгновение обхватил мою голову одной рукой, второй грубо закрыл мне рот своей ладонью.

— Не думал, что я настолько ужасен в твоих мыслях. Перебарщиваешь, Аня. Умение вовремя останавливаться так же важно, как и хорошая мина при плохой игре, — одергиваю его ладонь, как только он ослабляет хватку.

— Всего лишь говорю, что приходит на ум, анализируя твою хмурую морду и прошлые выпады в мою сторону касательно моей распущенности.

— Хватит нести херню.

— И не думала, — бубню себе под нос, скрещивая руки на груди. Блин блинский, ну почему все опять повернулось вот так? Да лучше бы я молчала. Дура. Все же было хорошо. Вопросы мне задать еще хотелось. Дура.

— Анька, ну чего у нас все через жопу, а? — совершенно с другой интонацией произносит Богдан, после затянувшейся паузы, потянув меня к себе. — Нормально же говорили. А в итоге — шаг вперед, два назад. Чего ты буянишь? Я слова тебе не сказал, а ты изверглась словесным поносом. Да еще и таким. Фу, Аня, фу, — и хоть он пытается шутить, мне почему-то совершенно не смешно. — Грубо и пошло. Вообще не по-принцессочьи.

— Нет такого слова, — все, на что меня хватает.

— Да по хер. Мы же не ЕГЭ сдаем. Мне надо было вскочить с места, побежать домой за шампанским, сорвать с ближайшей клумбы цветы, а потом прибежать к тебе и пасть к ногам со словами выходи за меня замуж? — молчу, уставившись на свои руки, не зная, что сказать. Такого я от него точно не ждала. Но было бы лукавством с моей стороны, если бы я не ждала от него чего-то хорошего. — Ясно. Ты и вправду мечтаешь о принце на белом коне? Только честно.

— Чего? — наконец перевожу на него взгляд.

— Серные пробки я тебе убрал. Ты не глухая, Ань, — сейчас передо мной тот самый Лукьянов. Гадкий и ни капельки не пьяный. Вот такой, каким он от чего-то запал мне в душу. Если бы не только что произнесенное «Анька», я бы вообще не подумала, что он выпил целую бутылку виски.

— О принце нет. Мне достаточно такого, как мой папа. Ну, чтоб немного был на него похож, я не про внешность, — наконец подаю голос.

— А он как принц?

— Нет. Хотя…, — усмехаюсь в голос. Блин, ну как так?! — Получается, что да. Для мамы он такой. В сказках принцессы страдают от злой мачехи, а мама от алкоголика отца. Ну и если бы не папа, то мамы бы не было. Ну и меня, стало быть. Он нашел ее в лесу, — после произнесенного «леса», Лукьянов откровенно смеется, вызывая во мне очередную порцию злости.

— Извини, «нашел в лесу» звучит так, как будто она подснежник.

— Ничего смешного. Реально нашел в лесу с дыркой в животе. Ее ножом пырнули, ясно? — упираюсь в него взглядом.

— Теперь ясно. Не злись.

— Выходит, что да, — уже мягче добавляю я. — Мой папа чуточку принц. А что касается коня… ну, если разочек принц на нем приедет, будет прикольно. Романтичненько, — уже более весело добавляю я.

— Да, Аня, — задумчиво произносит Лукьянов. — У нас реальные проблемы. Я не думал, что все так серьезно.

— Пожар в трусах? Ну так на что тебе рука? Я отпускаю тебя с миром — иди теребонькайся с ней.

— Это как раз не проблема. Моя рука — вообще мой самый верный друг.

— А как же Ярослав?

— Я не принц и точно им не стану, — пропускает мимо ушей мою фразу. — Даже пытаться не буду. Если у тебя есть еще маленький шанс измениться, то у меня нет. Ну разве что в еще более худшую сторону.

— А я думала ты считаешь себя самым лучшим.

— Я, конечно, люблю себя, но свои недостатки могу вполне адекватно оценить. Так вот, меняться я не намерен, возможно, в чем-то уступить, но думаю тебе этого будет мало, — смысл сказанного до меня доходит только спустя приличное время.

— Ты что, соскочить вздумал? Ну пипец! — вырываюсь из его рук и бью кулаком ему в грудь. — Какой же ты козел все-таки. Легкодоступная — плохо, девственница — еще хуже.

— Вот, видала, — наклонившись к моему лицу, как-то зловеще произнес Лукьянов, а потом сделал то, что я никак от него не ожидала — тыкнул мне в нос фигу. — Извини, что не романтичненько. Это про соскочить, если тебе непонятно, — убирает руку.

— Мне непонятно. Я не знаю, что в твоей башке творится. Я не провидица. И, увы, как не самая уверенная в себе личность, я иногда сомневаюсь и представляю самое плохое. Так понятно?

— Вообще день открытий. Не самая уверенная в себе личность? Серьезно? — отворачиваюсь к окну, не зная, что сказать. — Вот уж, правду говорят, что человек — загадка.

— Хрен разгадаешь.

— Это точно сейчас сказала в тебе вторая не принцессовская сущность.

— Скорее сучность, — парирую в ответ, закрыв глаза.

— Ань, — чувствую, как рука Лукьянова снова ложится на мое плечо. Только в этот раз по-другому. Он обнимает меня так, что моя голова оказывается на нем. — Что в моей башке творится… Я думал. Анализировал. Иногда, это полезно.

— Ну и что надумал?

— Что цветы все равно дарить не буду. Лучше белье тебе купить, и то полезнее. В хозяйстве пригодится.

— Ну какой же ты все-таки….

— Какой?

— Хитропрошаренный. Ты специально так говоришь, чтобы показаться козлее, чем есть. Я что, по-твоему, дура, чтобы это не понять?

— Я просто хочу, чтобы ты не строила иллюзий на мой счет. Серьезно. Коня — не будет. Что там еще придумывают себе девочки? Лепестки роз на кровати?

— Ну уж это ты точно можешь достать с ваших поминок. Там цветов до фига. Лепестки собрал и сэкономил. Покойнику плевать, а Анечке приятно. Ты это хотел сказать, да?

— Спасибо за идею, но нет. Лепестков — не будет.

— Почему?

— Потому что эта чушь собачья.

— Железный довод.

— Ну пусть будет так. Ань?

— Что? — перевожу на него взгляд.

— Забудь о моем формальном браке. Его скоро не будет. Это всего лишь вопрос времени. И забудь о том, что сказала моя пока еще законная жена про твой нос. Это все чушь собачья.

— А как скоро его не будет?

— Я не могу сказать точно. Наверное, месяца полтора.

— Ясно, — короче, быть мне престарелой девственницей до двадцати двух. — Пока ты женат у нас не будет секса, понял?

— Типа того. Ты лучше скажи мне, как девушка с такой внешностью и таким прикидом дожила почти до двадцати двух лет нетронутой? — да, примерно такого дебильного вопроса я и ждала. — Это совершенно не укладывается в моей голове.

— Почему нетронутая? На голову я тронутая, вот в чем весь секрет.

— А если серьезно?

— Так, так… получилось. Сначала в своего брата влюбилась, ну как оказалось понарошку. Типа детского слепого обожания. Ну, а в универе Егор на целых три года, — только сказав это, осознала насколько кретинка. Поднимаю голову, устремляя взгляд на Богдана. — Ну я же говорила, что это тоже все не то. Он просто не обращал на меня внимания, меня это злило. Сама придумала, сама поверила. Ну и все в этом духе.

— А как оказал внимание — разлюбилось.

— Ничего там не любилось. Хватит. А ты вот третий. Бог любит троицу. Самый худший кандидат для влюбленности. Женатый, старый, с дочерью, да еще и ненавидящий мой нос.

— Реально выходит худший, — как-то странно ухмыляется он.

— И не говори. Но походу дела тут я по-настоящему вляпалась.

— Думаешь?

— Уверена. Нам пора заканчивать разговоры. Мне домой надо, у меня завтра дежурство, а тебе спать.

— Какое спать? С сухими трусами я тебя никуда не отпущу.

— Дурак, — усмехаюсь в голос, переводя взгляд на Богдана. Он, в отличие от меня, не улыбается. Напротив — крайне серьезен. Пока я думала, что еще сказать, Лукьянов резко потянулся ко мне и через пару секунд я вновь оказалась верхом на нем. Ну, блин!

— Чего напряглась?

— Это не место для… мокрых трусов.

— Кто сказал?

— Я.

— Ты совершенно некомпетентна в таких вопросах, — усмехается мне в губы. — У меня нескромный вопрос.

— Да.

— Что да?

— Я дружу со своей рукой, — как ни в чем не бывало произнесла я, сжав обеими руками щеки Лукьянова. — Но в моих трусах побывала только моя рука, ясно?

— Мать твою, что за тон? У меня аж яйца сжались от страха.

— Не принцессочный. Тон.

— Однозначно. Более того, принцессы руки в трусы не суют, — по слогам произносит Богдан, задирая вверх мою ночнушку. Проводит руками по бедрам, но, как ни странно, ничего запретного не делает.

— Суют еще как. Просто все врут.

— Согласен, — кивает, открыто улыбаясь, и тут же тянется к моим губам.

Несмотря на запах алкоголя, Лукьянов вкусный. Его хочется целовать. Много. И долго. Наверное, я бы делала это сутки напролет и неважно где. Исходящие от нас причмокивающие звуки совершенно точно выглядят неромантично. Наверное, даже пошло. Но меня это заводит. Закидываю руки ему на шею и откидываю голову назад, как только его язык начинает скользить по моей коже. Закусываю губу, дабы не издать никакого звука, когда Лукьянов начинает мять ладонями мою попу. Сама не заметила, как стала елозить на нем, ощущая под собой его возбуждение.