Глава 17

Иду, еле перебирая ногами, даже не разбирая куда. Слезы льются бесконтрольно. Что ж я такая убогая, если даже сейчас хочу к нему. С ним. Хочу, чтобы остановил и как в кино усадил в машину. Это что, конец? А как я буду жить дальше?

Спустя несколько минут я поняла не только то, что замерзла в этом дурацком платье, но и то, что забыла сумочку в клубе. Не сказать, что там было что-то офигеть важное. На карте — мелочь, на которую можно разве что такси заказать, но вот мобильник… Ну я и дура. Опускаю взгляд на свои ноги и начинаю плакать навзрыд. Я просто не дойду обратно до клуба на таких каблуках, равно как и до дома. И ни в какую попутку тоже не сяду, не хватает еще быть изнасилованной! Прекрасно. Просто прекрасно. Где ж я так нагрешила, Господи?!

Стою как вкопанная, всматриваясь в свои обнаженные ноги. Черт возьми, а ведь меня и вправду сейчас могут принять за шлюху. Пытаюсь сглотнуть образовавшийся в горле комок, одновременно натягивая трясущимися руками платье. Не получается. Оно и вправду короткое. Совсем не для того, чтобы расхаживать в нем по улице в одиннадцать вечера. Где я вообще, черт возьми? Перевожу взгляд со своих ног на впереди стоящую остановку и страх моментально заполняет собой каждую клеточку тела, когда я понимаю, что на ней стоят двое парней. И судя по наличию бутылки в руках — они не трезвы. Снять туфли и дать отсюда деру? Да, походу так и надо сделать, приходит ко мне это решение, когда я вижу, что они встают с места и направляются ко мне.

— Сядь в машину, — резко поворачиваюсь на до боли знакомый голос. Лукьянов стоит со стороны водительского места, опираясь одной рукой на дверь. — Ты снова меня плохо слышишь?! Я сказал сядь, — зло повторяет он, когда не видит от меня никакой реакции. Не уехал. Он здесь.

Быстро придя в себя, сажусь в машину и закрываю дверь. Посмотреть на него не получается, так же как и закончить лить крокодильи слезы. Благо делаю я это почти беззвучно. И только редкое шмыганье носом выдает меня с головой.

— А вот мне интересно, ты действительно думала, что я уехал, оставив тебя одну хрен знает где в таком наряде? Я настолько ужасен по-твоему? — молчу, не зная, что сказать.

В следующий момент Лукьянов, не отрывая взгляда от дороги, тянется одной рукой к бардачку и подает мне салфетки. Беру их в руки и открываю зеркало. Кошмар. Уродина с размазавшейся тушью. С помощью слез стираю разводы.

— Я позвонил Егору и попросил забрать твою сумку. Не реви, — придурок, можно подумать, я реву из-за сумки. Так бы и оторвала ему нос.

Закрываю глаза и откидываю голову на сиденье, пытаясь утихомирить свой плач. Что будет дальше? Он просто отвезет меня домой и на этом все закончится? Просто медсестра и заведующий отделения? Хочется рыдать еще сильнее. Крепко зажмуриваю глаза, впив в ладони ногти. И только, когда Лукьянов остановился и произнес тихое «мы приехали», моя истерика вышла наружу.

— Ненавижу тебя, — резко распахиваю глаза и бью кулаком ему в грудь. Дважды. На третий замах он ловит мою руку.

— Ненависть — слишком сильное чувство, не находишь?

— За что ты так со мной?

— Я с тобой?! Тебе сколько раз надо сказать, что между мной и Лерой ничего нет?!

— Она была в твоем доме! Я лично ее видела! Зачем? Зачем привозить ее к себе домой в пятницу вечером?

— Чтобы она забрала нужные Нике вещи и привезла их ей, так как меня завтра в больнице не будет, — настолько спокойно и уверенно произносит Лукьянов, что меня начинает колотить от злости. — Я буду с ней видеться, пока Ника будет в больнице. Смирись с этим. И если я с ней обедаю в кафе, значит у меня есть для этого повод.

— Как у тебя все просто.

— Зато у тебя все сложно. Какого хрена ты мне треплешь нервы тупой, никчемной вылазкой в клуб, светя трусами и жопой, и постоянным сравнением со своим отцом? Очнись, я не он и никогда им не стану. Если я начну постоянно упоминать какую-то бабу в наших разговорах и сравнивать ее с тобой, что ты мне скажешь в ответ, а?! Чего молчишь?

— Хочу и молчу.

— Пора взрослеть, Аня.

— Да я с тобой уже повзрослела и укоротила себе жизнь, — поворачиваюсь к нему, в очередной раз не сдерживая слез.

— Чего ты хочешь, Ань? Вот прямо сейчас, — обхватывает мое лицо ладонями. — Не говори мне про развод, это мы уже обсуждали. Это всего лишь вопрос времени, которое, кстати, летит так быстро, что «а» не успеешь сказать, как увидишь долгожданный штамп. И не говори мне о том, что продиктовано твоим воспитанием. Скажи, как есть.

— Я хочу, чтобы ты был моим. Не сейчас. А вообще. Только моим. Не приплетай сюда свою дочь, она не твоя женщина, а твой ребенок. Мне с ней нет смысла соревноваться. А я даже в мыслях не могу назвать тебя своим. Не получается. Потому что ты не мой.

— Я — твой, — Богдан наклоняется и покрывает мое лицо поцелуями, собирая губами слезы.

— Точно мой? — как-то жалобно пытаюсь удостовериться я.

— Точно твой, — уверенно повторяет Лукьянов, от чего мне хочется визжать. Я моментально забываю о том, что было еще совсем недавно, когда чувствую его губы на своих. Закидываю ему руки на шею и углубляю поцелуй. Не хочу уходить домой. Хочу к нему. Я готова признать, что я размазня и напроситься к нему.

— Я не хочу домой, — шепчу ему в губы. — Я хочу к тебе. Ну, пожалуйста.

— Мы и так стоим около моего дома, — резко поворачиваюсь к окну. — Я и не собирался везти тебя домой.

Кажется, внутри меня кто-то пляшет. Улыбаюсь как дура, как только Богдан выходит из машины. А я, недолго думая, ступаю вслед за ним.

* * *

Я толком не успела выйти из машины, как одно мимолетное движение и я оказываюсь перекинутой на плечо Лукьянова. Настолько неожиданно, что из меня вырывается какой-то едва различимый звук. Мягко говоря, положение с опущенной вниз головой и свисающими волосами — неудобное. Однако, мне неожиданно становится весело. И высказывать сейчас свое «фи» я не намерена. Закусываю губу, чтобы не засмеяться, когда спустя несколько секунд такой ходьбы, Богдан хлестко ударяет меня по попе. Больно!

— Последний раз я вижу на тебе такое платье. Поняла?

— Это может означать, что ты либо ослепнешь, либо меня больше не увидишь. Вы точно выразились, Богдан Владимирович? — с вызовом бросаю я, прекрасно осознавая, что после такой ссоры, да еще и находясь в таком пикантном положении, так говорить не стоит. Однако сдержаться не могу. Это уже буду не я. — Формулир…, — запинаюсь, как только Лукьянов, совсем не церемонясь, открывает дверь в дом, нарочно сжав пятерней мой зад. — Формулируйте четче свои мысли, Богдан Владимирович, — наконец-таки озвучиваю фразу до конца, наблюдая за тем, как перед моими глазами уже мелькают ступеньки лестницы. А затем и собака, по моим не совсем точным наблюдениям, выбежавшая из комнаты Лукьянова.

— Это может означать только одно, — на удивление достаточно мягко усаживает меня на край кровати. — Никогда не надевай такие платья, — произносит по слогам. — Можно только для меня. Да и то в качестве ночнушки, — обводит меня взглядом с головы до ног.

— А паранджу не надеть?

— Нет. Меня такие наряды не впечатляют. Я за нормальную одежду, без перегибов. Я понятно объяснил? — и вроде бы говорит строго, никакого намека на шутку, а мне почему-то смешно. Настроение из «похороните меня поглубже» быстро перешло в хорошее.

— Вообще-то я надевала его для тебя. Я шла к тебе домой, но не срослось из-за присутствия… сам знаешь кого.

— Для меня? — удивленно поинтересовался Лукьянов.

— Для тебя, — подтверждаю свои же слова и, сама того не ожидая, резко тяну его за руку и фактически заваливаю на кровать.

Тут надо признаться, что он мне чуточку поддался. Быстро встала с кровати и ничуть не стесняясь, села верхом на Богдана. Тот сразу же поймал мои, расставленные по краям от его головы, руки и, несильно сжав их, приподнялся вместе со мной. Теперь я в более неудобной позе из-за узкого платья. Больше всего мне хочется стянуть его с себя, чтобы оно не сжимало так мои ноги, но я быстро забываю об этом, как только руки Богдана оказываются на моих бедрах. Он скользит горячими ладонями по моей холодной коже, задирая платье до белья. Инстинктивно приподнимаю попу вверх, чтобы дать возможность снять его с меня. Не скрывая улыбки, поднимаю руки, вот только Лукьянов не спешит снимать с меня эту ненужную тряпку. Он просто задирает платье до уровня талии.

— Для меня значит, — тихо проговорил Богдан, почти касаясь моих губ.

— Для тебя, — киваю как болванчик, закрыв глаза. И только спустя несколько секунд ощущаю, как он полностью стянул с меня источник недавней ругани.

Глаза открывать не спешу. Есть в этом что-то притягательное, когда знаешь в чьих руках, но что будет дальше — загадка. Он целует медленно. Дразняще. Плавно переходит на шею, заставляя меня откинуть голову назад. Сердце начинает отбивать чечетку, когда лямки моего бюстгальтера оказываются спущенными вниз, а губы Лукьянова оказываются на моей груди. Резко распахиваю глаза, наблюдая за тем, как мой мучитель прикусывает мой сосок через ткань кружевного белья. Возразить что-либо я не успеваю. Да и не хочу. Это не больно. Скорее приятно. В следующий момент Богдан ловко поддевает застежку бюстгальтера спереди и снимает его с меня. Кожа покрывается мурашками, но вовсе не от страха или смущения. Почему-то мне до сих пор холодно.

— Не согрелась, — скорее не спрашивает, а констатирует Лукьянов. — Скоро будет тепло, — произносит глухо, припадая губами к моей груди.

Снова закрываю глаза, дабы сконцентрироваться на своих ощущениях, когда чувствую не только губы Лукьянова, но и его руки на моей груди. На ощупь зарываюсь ладонями в его волосы, и сама того не контролируя, начинаю елозить на нем. Эти движения и его язык, обводящий ореолу то одной груди, то другой, чертовски заводят. Так сильно, что низ живота начинает ныть. Пусть и не частые, но это знакомые мне ощущения. Я не монашка и себя трогала не раз. Еще чуть-чуть и я сверкну на радость Лукьянову мокрыми трусами.

С трудом отстраняю Богдана от своей изнывающей груди. И, несмотря на тяжелое дыхание, и не совсем уверенные движения рук, я с легкостью снимаю с него футболку. Откуда во мне берется уверенность и силы — не знаю. Сама забавляюсь тем, как ловко я опрокидываю на кровать моего мужчину. Ведь моего же. Сам сказал. Офигеть, мой! Эта мысль неожиданно придает мне уверенности, и я даже не задумываюсь, как выгляжу в глазах Лукьянова. И если бы не его улыбка и блуждающий по моему телу взгляд, я бы вообще об этом не вспомнила. Наклоняюсь к его лицу и медленно целую в губы, постепенно спускаясь вниз. Как одержимая провожу ладонями по его телу, мысленно кайфуя от этих прикосновений. Хватаюсь за ремень его джинсов и ловко расстегиваю его. Так, как будто делала это сотни раз. И только расстегнув штаны, испугалась его реакции, когда он схватил меня за руку. Ну все, приплыли. Сейчас скажет какую-нибудь гадость, по типу того, что я перештопанная девка, раз так ловко орудую с его штанами. Заглядывать ему в глаза страшно и, только услышав протяжное и насмешливое — «ээээ неееет», у меня слегла отлегло.

— Так не пойдет, — с усмешкой произнес Лукьянов.

— Что? — растерянно бросаю я.

— Может когда-нибудь, этак через годик, но точно не сейчас. Я руковожу процессом.

Я даже не успела толком осознать его слова, как оказалась перевернутой на спину. И только увидев, как Лукьянов скидывает с себя джинсы, наконец-таки поняла. Смеюсь в ответ как дурочка.

— Что смешного? — шепчет мне в губы, заводя мои руки над головой.

— Я и не собиралась руководить процессом. У меня кретинизм.

— Ты точно знаешь что это? В понедельник проведем опрос, — сжимает заведенные над головой руки и медленно целует меня в губы.

— Знаю, — выдохнув, произнесла я. — Ну у меня что-то типа двигательного кретинизма. Даже если бы я и хотела поруководить — не смогла. Я даже на фитнес не могу ходить, потому что не умею повторять движения. С меня только смеются, стыдоба, короче. Пару раз хватило, чтобы понять — это не мое. А тут мало того, что никто не показывает, как надо делать, так еще и первый раз. Так что ты трудись, а я как-нибудь потом, через год, может, освою, — на мой в реале совершенно честный ответ, Лукьянов откровенно усмехнулся.

— Смешная ты, Ань. Это не фитнес, инстинкты возьмут свое. Разберемся.

— А как же женщины-бревна?

— Я сделаю из тебя подвижный прутик, не загоняйся.

— Пру… — договорить Лукьянов мне не дал. Жестко закрыл рот поцелуем. Наверное, это к лучшему, ибо молчание — золото.

Тем более говорить совсем не хочется, когда губы и язык Богдана спускаются к шее и ниже. Выгибаюсь и, сама того не осознавая, начинаю ерзать на кровати, желая получить больше. Грудь реально изнывает от его поцелуев.

— Красивая, Анька, — шепчет между поцелуями.

— А говорил, что моя грудь так себе, — хрипло произношу в ответ.

— Врал. Подло и нагло, — усмехаясь, произносит он.

Отпускает мои скрещенные над головой руки, а в следующее мгновение я чувствую, как он перекатывает между пальцев соски. Эти, казалось бы, простые действия, вызывают неконтролируемые ощущения внизу живота. Хочу, чтобы он коснулся меня там пальцами. Много чего хочу. И, как будто прочитав мои мысли, Лукьянов проводит дорожку поцелуев вниз. Короткая пауза и я чувствую, как оставшиеся на мне трусики тянут вниз. Наверное, должно быть неловко и, возможно, даже стыдно. Но мне нет. Совсем нет. Желания прикрыться нет, равно как и остановить все это. Даже, когда пальцы Богдана коснулись моей плоти, желания оттолкнуть или сжаться — не возникло. Шумно втягиваю воздух, когда он начинает ласкать меня там. Глаза по-прежнему не открываю. Кажется, еще чуть-чуть и все исчезнет, едва начавшись. Дикая потребность в этом мужчине с одной стороны пугает, с другой — лучше так, даже если это все не закончится свадьбой и отношениями до глубокой старости.

Чувствую, как Богдан разводит мои бедра, и начинает медленно покрывать поцелуями мой живот, спускаясь все ниже и ниже. И только поняв, что он собирается сделать, машинально пытаюсь свести ноги. Открываю глаза в ответ на крепкий захват его руки на моей ноге.

— Не надо, — еле слышно произношу я, приподнимаясь на локтях.

— Я сам решу, что надо. Я руковожу прутиком, — подмигивает, при этом улыбаясь.

И мне так становится хорошо от этой мальчишеской улыбки, что я забываю о том, насколько этот процесс интимный. Кажется, даже классический секс не настолько открытый. Шумно втягиваю воздух, когда Богдан заменяет пальцы языком. Комкаю в руках простыню, ерзая на ней как юла. А он все кружит языком, лаская клитор. Слишком. Это все слишком хорошо. Так хорошо, что с трудом верится в происходящее. Я окончательно потеряла счет времени. Разум уплыл в неизвестном направлении от сосредоточившегося внизу живота острого наслаждения.

Онемевшие пальцы окончательно лишили меня рассудка, но в следующее мгновение меня пронзает острая боль внизу живота. Дыхание перехватывает, и я моментально забываю о былых приятных ощущениях. Вот тебе и… анаконда. Открываю глаза, всматриваясь в нависшего надо мной Богдана. Кусаю до боли губу, дабы немного отвлечься от распирающего чувства внизу живота.

— Потерпи, — шепнул мне в уголок рта и тут же ласково прошелся губами по моим.

Забавно, он только что ласкал ими меня там, а сейчас целует в губы. Однако брезгливости к этому у меня нет. Закидываю руки ему на плечи и пытаюсь привыкнуть к болезненному чувству наполненности. Тоже мне неженка, я же хотела этого. Вот он мой Лукьянов! Во мне, блин. Мой.

— Все, все, продолжай, — киваю, закрыв глаза.

Пытаюсь абстрагироваться и как только немного расслабляюсь, Лукьянов начинает плавно двигаться во мне. Ничего приятного в его движениях для меня нет, да я и не ждала этого. По-прежнему больно. Но, черт возьми, как же приятно ощущать на себе тяжесть его тела. Чувствовать под ладонями его напряженные мыщцы.

Постепенно я привыкаю к чувству наполненности и болезненные ощущения отступают. Мне становится нестерпимо жарко, когда Богдан меняет темп. Его толчки становятся быстрее, глубже. Пытаюсь подстроиться под его движения, обхватив ногами. В какой-то момент мне показалось, что у меня получается попадать с ним в такт. И только я подумал о том, что мне становится, несомненно, лучше, как Богдан замер, кончая в меня.

Открываю глаза, когда вновь чувствую на своих губах его горячее дыхание и поцелуй сначала в уголок рта, затем в губы. И все-таки это приятно, ощущать в себе того, в кого ты по уши влюблена. Улыбаюсь как дурочка, смотря на то, как он перекатывается на бок. Тело не слушается, но, по сути, этого и не требуется, так как в следующее мгновение Богдан притягивает меня к себе, целуя в макушку.

— Жги, — улыбаясь, произносит Богдан.

— В романах обычно спрашивают «ты как, малышка» или «все хорошо?», или «тебе было не больно», — на мой комментарий Лукьянов откровенно ржет. Даже не смеется.

— Тебе было больно. Ты больше не хочешь секса и кончила только от стимуляции клитора. Что тут Америку открывать? — как ни в чем не бывало отвечает Богдан, убирая прилипшую к моей щеке прядь волос.

— Да, ты очень романтичный мужчина. Вот прям мечта романтичек.

— Приятно быть чьей-то мечтой. Ну давай, жги дальше.

— Не буду. А то совсем удалишь мне розовые очки. Ты, кстати, когда успел снять трусы? — понимаю, что вопрос странный, но я совсем не помню, когда и куда он их дел.

— Тогда, когда и носки, — усмехаясь, отвечает Лукьянов. Он совершенно точно тащится от происходящего. Лицо у него расслаблено, и, я бы сказала, счастливое. И только немного пошевельнувшись в его руках, вспомнила кое о чем.

— Ты в курсе, что в меня кончил?

— Да? — удивленно произносит он, приподняв брови.

— А что нет? У меня абсолютно точно между ног не Сахара, а явный… водопад.

— Да. Ты права. Было дело.

— Зачем? — натягиваю простыню.

— Я бы мог сказать, что у меня нет презервативов, но, нет, есть.

— И?

— Мне так хотелось. Что-то типа пометить территорию.

— Пометить территорию?! — обескураженно повторяю я.

— Да, — ничуть не задумываясь, произнес Богдан.

— Надеюсь, писать вокруг кровати ты не будешь?

— Я не собака. В такой манипуляции нет нужды.

— А если я забеременею? — вряд ли, учитывая, что со дня на день придут месячные, но все же.

— Значит родим ребенка. Хотя, это маловероятно. Я видел в твоем телефоне календарь.

— Прям просто так видел?!

— Нет. Не просто. Хотя просто. Просто заглянул в него, когда мы были в деревне и ты спала мертвецким сном.

— Ну да, ну да, ты в меня даже тыкал вилкой.

— Точно, было дело.

— Офигеть. Больше никогда так не делай.

— Постараюсь.

— Не постарайся, а сделай. Кстати, я не о таком первом разе мечтала, — хрипло произношу, переводя взгляд вниз. Чуть отстраняюсь от него, рассматривая… полуанаконду. Хотя, судя по ощущениям, там были все десять анаконд. Сейчас почему-то уже не стремно смотреть на его пах. — Но так даже лучше, — вновь льну к нему. — Если бы я готовилась так тщательно, как в прошлый раз, было бы хуже.

— Хуже?

— Страшно. Наверное, в шестнадцать об этом не задумываешься. Волнительно, но не так. А после двадцати на это уже смотришь другими глазами. Все обдумываешь триста тысяч раз. А почти спонтанно — самое то.

— А первый раз это когда?

— Когда мы собирались на встречу одноклассников. Я номер в гостинице заказала, но не срослось, — грустно пожимаю плечами.

— Почему не сказала?

— Это бы все равно ничего не изменило в свете последующих событий.

— Да, наверное. Но ты готовилась.

— Ага. Сильно готовилась. Сейчас уже все немного отросло и не так красиво.

— Да, я заметил, что голень у тебя колючая.

— Чего?! Вообще-то я не про ноги. Они у меня всегда гладкие, ибо лазер творит чудеса. Не могут они быть колючими, — возмущенно бросаю я.

— Да пошутил я. Ну чего ты тормозишь?

— Голова отлила к низу, поэтому.

— Ты хотела сказать кровь.

— Да одно и тоже. Мне в душ надо, — наконец произношу я, после затяжной паузы. — У меня там, наверное, полный… фаршмак.

— Фаршмак? — улыбается.

— Ну не в смысле, что там фарш. Черт, там же не фарш?!

— Могу посмотреть.

— Дурак. Блин, я вообще не про фарш имела в виду. А про то, что…

— Про что?

— Мокро. Скользко. Ну, блин, что я тебе объясняю? — кажется, сейчас у меня впервые полыхают щеки.

— Грязно.

— Зачем ты сейчас это сказал?

— Ну я же, по сути, грязь, по твоим словам. Вот тебя и испачкал малость, — видимо, мои слова его задели куда более, чем он показывает.

— Прости меня. И за мудака тоже прости. Я не хотела. А может и хотела, но только, чтобы больнее ударить, но это от собственной беспомощности.

— Больше так не будешь? — снова улыбаясь, спрашивает он.

— Буду, — честно отвечаю я. — Мудрой теткой я вряд ли стану в ближайшие цать лет. Стало быть, обзываться, увы, буду, когда в следующий раз будем ругаться. Но ты просто знай, что я такая и… не провоцируй.

Не ожидала, что после моих слов Лукьянов зальется смехом. Открыто. Я бы сказала, по-мальчишески.

— Обычно все говорят — я больше не буду.

— Ну а я не все. Ты тоже можешь сказать, что больше не будешь прикапываться к моим нарядам, называть их блядскими и прочее, но это будет неправдой.

— Да, будет не совсем правдой. Но ты их не надевай и больше не будет таких сравнений. Я не хочу повторений. Предпочитаю ссориться по другим мелким пустякам. И больше не приплетай Леру, — вполне серьезно добавляет он.

— А ты не игнорь меня. Мне это не нравится.

— А я игнорил? — скептически вглядывается в мое лицо.

— Да!

— Ну хорошо. Не буду игнорить. Точнее в ближайшие две недели все останется по-прежнему, за исключением завтрашнего дня. А дальше затрахаю излишним вниманием.

— Затрахивай. Вниманием в смысле. Пока им. Мне реально надо в душ. Там…

— Фаршмак. Я помню. Ну значит пойдем в душ. Начну уже там затрахивать тебя вниманием…