Эпилог

Три с половиной года спустя

Пытаюсь вспомнить в подробностях день приема разбираемой старушки, но то ли память меня подводит, то ли действительно, несмотря на несобранность и внутренний раздрай, за мной нет косяков в отношении этой больной. Чувствую себя отвратительно за этим круглым столом. И только рядом сидящий Богдан придает хоть какую-то уверенность.

— Анна Михайловна по всем правилам приняла полутруп девяностодвухлетней больной, перекидываемой из больницы в больницу, и назначила адекватное и правильное лечение, судя по записям в истории болезни. О каком невыполнении обязанностей может идти речь в отношении больной, которая в принципе должна была отправиться в мир иной еще в процессе перевода в нашу больницу?! — возмущенно бросает Богдан, нахмурив брови. Мне бы радоваться, мой муж демонстративно защищает меня перед начальством, да вот только что-то не радуется. Еще и затошнило. Наверное, от страха и косых взглядов начальства в мою сторону.

— Давайте, Богдан Владимирович, свою супругу вы будете защищать дома, а не на работе. Что-то профессионализмом здесь и не пахнет, — отмечает начмед, делая запись в блокноте.

— Как раз им здесь очень даже и пахнет, — парирует в ответ Лукьянов. — Вам ли не знать, как я отношусь к родственным связям.

— Анна Михайловна, давайте еще раз уточним, — пропускает мимо ушей фразу, брошенную Богданом, устремив на меня взгляд.

— Я уже писала все в объяснительной, ничего нового я вам не скажу. Еще раз — я заполнила приемку от руки, потому что не работала вся система, о чем всем известно, — раздраженно бросаю я, сжав кулаки.

— Компьютеры заработали в семь вечера.

— И что?! Рабочий день до пяти. Я приняла больную при ее истеричной дочери без десяти пять, хотя с легкостью могла скинуть ее на дежурного врача. Заполнила приемку и назначения от руки, потому что не обязана ждать, когда система соизволит заработать. А если бы она была в загрузе до двенадцати ночи, я должна была здесь ночевать?! Это где-то написано?

— И тем не менее, жалоба от дочери умершей больной уже в комитете по здравоохранению. Вы, по ее словам, эти листы вклеили после кончины ее матери, не соизволив должным образом ее принять и лечить. И то, что в компьютере ничего не зафиксировано — не в вашу пользу, — все так же ровно, бесячим голосом произнесла начмед. Была бы моя воля, встала и треснула бы ей по лбу. Стерва. Как будто почувствовав флюиды моей злости, Лукьянов незаметно для других, сжимает под столом мою коленку. — На будущее, Анна Михайловна, у нас не двадцатый век, заполнение приемных листов и назначения от руки, как минимум, писать не стоит в виду вот таких сомнительных случаев…

Она еще что-то говорит, но слушаю я с трудом. Концентрация внимания — нулевая. Кажется, тошнить стало еще больше. Понимаю, что весь разговор сведен к тому, что я неуч, которого совершенно непрофессионально защищает мой муж. И да, снова-таки защищает, я бы сказала, активно лезет на рожон. Пытаюсь абстрагироваться и думать о чем-то хорошем, крутя на пальце обручалку. Да, меня это всегда успокаивает. Равно как и кольцо на безымянном пальце у Лукьянова. Мне всегда нравились мужчины, которые не боятся этого украшения. Не какой-нибудь там перстень-печатка, а именно обручалка. Есть в этом что-то такое прям… ух.

Почему-то раньше мне думалось, что Богдан не будет носить обручальное кольцо. Мол ненужная фигня, да еще и для врача, но нет, носит. Для меня это как знак принадлежности. Хоть и понимаю, что дело не в нем. Несмотря на то, что сейчас происходит в кабинете, на душе становится хорошо, стоит только посмотреть на наши кольца. Раньше мне казалось, что реагировать на этот атрибут буду разве что первое время. Но нет, без одного дня третья годовщина, а я по-прежнему тащусь от колец. Третья годовщина… офигеть. А кажется офигенское платье и красивый, но невкусный торт были разве что вчера. А может быть дело в том, что я просто частенько пялюсь на это самое платье, по-прежнему висящее в шкафу. А я ведь счастливый человек. Самой себе можно позавидовать. Есть почти все, о чем только можно мечтать. Вот только это почти никак не дает покоя. И стоило мне только подумать об этом «почти», как тошнота в очередной раз подкатывает к горлу. Перевожу взгляд от наших рук на начальство.

Сидела бы сейчас и спокойно, как бы сказал, Лукьянов, шлифовала мордочки расфуфыренным бабам, попивая в перерывах кофеек. Ах да, при этом цокая каблуками, а вместо этого сижу здесь терапевтом с красными ушами и щеками, с балетками на ногах, не зная куда себя деть. Хотя, о чем я? Мне нравится то, что я делаю. И получается у меня это хорошо, даже не взирая на случай с этой бабкой. Есть в этой работе определенный кайф. Я чувствую себя нужной, да и чего уж там, умной. Да и работать с Лукьяновым рука об руку мне тоже нравится. Меня не напрягает нахождение двадцать четыре часа в сутки бок о бок. Наоборот. Так спокойнее, когда знаю, что всегда могу обратиться к нему за советом и помощью в случае чего, не страшно принимать даже самого сложного больного, зная что-то где-то рядом обитает мой Лукьянов. А ведь еще четыре года назад я и подумать не могла, что способна на такую работу.

Перевожу взгляд на своего мужа, усиленно доказывающего что-то начмеду и понимаю, что хочу плакать. Нервы конкретно пошатнулись из-за этого «почти», еще немного и у меня будет конкретный психоз. На фоне подступающих слез, чувствую, как накатывает очередная волна тошноты, только уже куда более серьезная. Не задумываясь, вскакиваю из-за стола и выбегаю из кабинета, буркнув под нос «извините».

Добегаю до первого попавшегося туалета, однако не успеваю добежать до унитаза и содержимое моего желудка попадает аккурат на кафель. Справившись с первыми позывами, таки подхожу к фаянсовому товарищу и заканчиваю свое грязное дело. Состояние отвратное, но в какой-то момент появляется очередная надежда. Я уже не думаю ни о внешнем виде, ни о разборках, ни о своем состоянии. В считанные секунды поднимаюсь по лестнице и забегаю в кабинет Лукьянова. Беру сумку и, выкинув из нее все содержимое на диван, хватаю единственный оставшийся тест. Подлетаю к туалету и делаю уже столь знакомые вещи. Закрываю глаза и жду положенное время, при этом молюсь так, как будто это мой последний день жизни. Кручу в руках тест и все же открываю глаза. Что-то там внутри в очередной раз отмирает. Вот он мой раздрай и «почти», длиною в пять месяцев. Кидаю в мусорку очередной тест и совершенно себя не контролируя, начинаю плакать навзрыд. От избытка слез снова начинает тошнить, но каким-то чудом я уговариваю свой организм остановиться.

— Аня? — поднимаю взгляд на дверь, пытаясь всмотреться, но из-за слез получается это с трудом.

— Все нормально, — выдавливаю из себя, зажмурив глаза.

— Ты чего, ревешь, глупышка? Да ерунда это все, — чувствую, как Богдан проводит пальцами по моим щекам, вытирая непрошенные слезы. — Не бери в голову. У каждого из нас были такие жалобы. Да и будут еще. Херня все это. Даже не думай грузиться. Аня, — наконец открываю глаза и поднимаю взгляд на Лукьянова.

— Не буду больше грузиться, — выжимаю из себя, подавшись к мужу. Прижимаюсь к нему со всей силы, утыкаясь лицом в его плечо. Чувствую, как меня обнимают его руки и становится действительно лучше. Все будет хорошо. У нас и так все хорошо. Ну почему я такая неблагодарная?

— Ну все, хватит лить слезы, а то завтра будешь страшненькой и опухшей.

— Ты умеешь утешить.

— А то.

— Радуйся, зато завтра красивым будешь ты.

— Не могу. Надо поступить по-джентельменски и уступить моей даме. Годовщина все-таки, — улыбается Богдан, отстраняя меня от себя, чтобы тут же пройтись мимолетным поцелуем по моим губам.

— Ну раз уступаешь, то все, перестаю лить слезы. Красивой буду я, — тихонько произношу я, вымученно улыбнувшись.

* * *

Перевожу взгляд от поглощающей мясо Лили на моего Лукьянова, активно беседующего с папой и мамой. Очень приятная картинка. Умиротворяет. И Богдан до безобразия красивый в этой белоснежной рубашке и простых джинсах. А ведь сорокет, между прочим. Мда, он и в шестьдесят будет огонь. А я? Потухшее пламя, неспособное родить. Черт возьми, ну вот зачем я опять об этом думаю?

— Ань, ты еще дурнее, чем я. Врач на минуточку, а к гинекологу сходить не можешь. Что за бред вообще?

— Я там была. И тебе ли вообще говорить про гинеколога?

— У меня был другой случай. А ты была до того, как вы захотели ребенка.

— Не хочу знать, что там полный пипец. Так хоть надежда есть.

— Да, типичная врачиха, — отправляет очередной кусок мяса в рот, при этом облизывая пальцы. Мне бы сейчас Лилину легкость, да и хорошо бы ее живот. Ну вот почему у других это получается на раз два, а тот, кто безумно хочет… нет? Черт, нельзя так завидовать.

— Дай попить из твоего бокала. Говорят, это помогает забеременеть.

— Ты, блин, серьезно? — удивленно бросает Лиля.

— Да. Ну дай, пожалуйста.

— О Господи, на, — подает мне бокал с водой. Тут же отпиваю воду, наблюдая за тем, как за подол ее платья хватается детская ручка. О Боги… опять эта чертова зависть.

— Слушай, да может это у него что-то не так, чего ты сразу грузишься? — напирает Лиля, усаживая к себе на руки голубоглазую лапу. Красивый мальчишка. Очень красивый. Глаза просто прелестные.

— У него на минуточку дочь есть, так что дело во мне.

— И что? За двадцать два года он мог себе там все застудить. Ну или перегреть.

— Да прям, у него трусы с термометром. Ничего он себе не перегревал и не переохлаждал. У моего Лукьянова все как надо.

— Ну может пережал?

— Нет… проблема явно во мне. Знала, что где-то будет подвох.

— Ой, да ладно, тоже мне проблема. Забирай моего, — улыбаясь, произносит Лиля.

— Я вообще-то дочку хочу. От Лукьянова, между прочим.

— Ой, да делов-то. Сегодня мальчик, завтра письку отрезали и уже девочка. Будешь модно-толерантной. Забирай, — протягивает мне Тему.

— Я тебе сейчас язык отрежу, — возмущенно произносит Егор, забирая сына на руки.

— Господи, не пугай так. Мы шутим. Аня вот, кстати, согласилась посидеть на выходных с Темой. Да, Аня?

— Ага.

— Вы трахаетесь без гондонов меньше года, какие к черту проблемы? Трахайтесь дальше и будет вам девка. Что за проблемы вечно ни о чем, — ворчит под нос Юсупов, усаживаясь за наш столик. Перевожу гневный взгляд на Лилю. Балаболка!

— Я не знаю откуда он знает. Наверное, я во сне проболталась.

— Еще одна, блин, говорящая, — бурчу себе под нос.

— Ну вообще-то Егор прав. Трахайтесь дальше и будет вам счастье.

— А ничего, что тут ребенок, а вы так выражаетесь?

— Трахаться — это словарное слово, — как ни в чем не бывало бросает Юсупов, фактически вырывая из руки Лили вилку с нанизанным мясом. — Хватит, и так кучу соли сожрала. Так чего, реально заберете Артема на выходные? — ну пипец, блин.

— Реально.

— Славненько.

Да и вправду славненько, что разгильдяй Юсупов уже почти дважды вполне ответственный папаша, а я вот ни разу ни мамаша. (История Лили и Егора — «(Противо)Показаны друг другу). Вот как жизнь может повернуться, а кто-то так и не может родить. Да, блин, хватит!

Резко встаю из-за стола и подхожу к мужу. Без слов хватаю его за руку и веду танцевать. Ну хоть что-то должно быть хорошее на третью годовщину свадьбы.

* * *

Не успела толком войти в спальню, как получила резкий и очень болезненный удар по ягодице. За четыре года совместной жизни я способна четко уловить, что это не игривый шлепок и уж точно не намек на секс.

— Ты совсем, что ли? Вообще-то больно, — возмущаюсь я, поглаживая горящую задницу.

— Да? Больно? Ну извини, пожалуйста, — иронично бросает Лукьянов, усаживаясь в кресло. Хм… интересно, что я сделала? — Скажи мне, может быть, я чего-то не понимаю. Мне казалось, что у нас существует определенный уровень доверия, так вот отсюда закономерный вопрос. Какого хрена я узнаю от брата, а не от собственной жены, что у нее психоз на фоне отсутствия беременности? — к горлу моментально подступает волна тошноты. Посижу я с вашим Темой, да вот хрен вам! — Чего молчим?

— Это не вопрос доверия. Просто о таком не хочется говорить. И у меня нет психоза. Пока. Просто я расстроена, что не получается.

— Ань, ты совсем, что ли?! — встает с кресла и подходит ко мне. — Три месяца прошло, чего тут переживать?

— Пять. Я раньше бросила таблетки. Как задницей чувствовала, что… ничего не будет.

— Охренеть. Ну ладно, пять и что? Это что год? У тебя проблемы вот тут, — тычет пальцем мне в голову. — Хватит циклиться. Дурость какая-то.

— А если я никогда не забеременею?

— Значит не забеременеешь. Жизнь на этом не заканчивается, — спокойно произносит Лукьянов, от чего, на удивление, моментально становится легче.

— Не заканчивается, — киваю в ответ, чувствуя, как Богдан тянет меня на себя. И хорошо сразу так становится. Понимаю почему он такой спокойный. У него есть Ника, которая прекрасно может подарить ему внука. Да и ощущение такое, что скоро мы вправду увидим ее с пузом. Лукьянов и без того продолжит свой род с помощью Ники. А я… не род хочу продолжать. Просто хочу наше общее чудо.

— Не дури, пожалуйста.

— Не буду, — тихо произношу я, обнимая в ответ Лукьянова. Стояла бы так вечно, если бы не очередная внезапная волна тошноты.

Отталкиваюсь от Богдана и бегу в ванную. На этот раз успеваю добежать до туалета вовремя и опустошить свой желудок куда надо. Вот только спазмы не прекращаются, выкручивая желудок наизнанку. На очередной волне, чувствую, как Богдан собирает мои волосы на затылке. Вот спасибо.

— Господи, сколько ты сожрала за сегодня? — не выдерживает Лукьянов, после нескончаемых позывов.

— Я стрессовала от переизбытка детей на моем празднике, вот и ела все подряд, — еле произношу я, как только тошнота отступает. Привстаю с колен при помощи руки Богдана и подхожу к раковине.

С остервенением полощу рот, искоса наблюдая за улыбающимся мужем.

— Неа, — мотаю отрицательно головой. — Я не беременна. Вчера с экзекуции я сбегала тоже из-за тошноты. Проблевалась в ближайшем туалете и сделала тест. Он отрицательный. Так что не оно, — обливаю лицо прохладной водой.

— Ну так сделай еще один, — подает мне полотенце, не отводя от меня взгляд.

— Нет.

— Да, — безапелляционно бросает Богдан, отходя в сторону. Несколько секунд и он вкладывает мне в руку тест. — Делай.

— Ну выйди тогда.

— Хотелось бы проконтролировать.

— Да прям щас. Выйди, блин.

— Не выйду, — кидает мне в руки баночку.

— Ладно, отвернись.

— Да я подожду на бортике ванной. Могу пожурчать водичкой.

— Сама пожурчу, — включаю воду на самую большую мощность и, не раздумывая, делаю свои дела. Только в этот раз с тестом орудует Лукьянов.

Сначала мне хочется бросить Богдану возмущенное «я же говорила», как вдруг понимаю, что на тесте две четкие линии.

— Надеюсь, на этом твой мозготрах закончен.

— Да ладно?! Он может быть ошибочный! — вдруг доходит до меня. Подлетаю к шкафчику и начинаю рыться в поисках новых тестов. Вот только их больше нет. — Умоляю, съезди за другими тестами. Очень, очень тебя прошу! Разные, штук пять. Самые дорогие. А лучше десять.

— Нет. Сходим завтра к гинекологу.

— Ну, пожалуйста! Хочешь я на колени встану?

— Да, тяжко, — сквозь зубы произносит Богдан, но все же идет на выход.

Ровно через пятьдесят семь минут я лежу на кровати с улыбкой до ушей, обложенная десятью разными положительными тестами. Не припомню, когда в последний раз мне было так хорошо. Ощущение, что я под каким-то наркотиком. Усаживаюсь на кровать и неуклюже снимаю платье, кидая его в Лукьянова.

— Целуй мне живот.

— А что еще делать? — произносит с улыбкой, сжимая мою грудь.

— Этого пока хватит. Скоро будешь втирать мне масло в пузо, чтобы не было растяжек. А пока гладь и целуй.

— А ты мне что? — нависает надо мной.

— А я тебе тоже поглажу твои кубики. Даже потыкаю в тебя пальчиком.

— Ну главное не вилкой, — наклоняется к моему лицу и целует меня в губы.

Семь месяцев спустя

Мальчик… сын! Господи, хватило же ума не покупать заранее розовые вещи. Спасибо маме за запрет из-за примет. Еще недавно я думала о том, как буду выглядеть после родов, а теперь мне вообще плевать, что там у меня на голове и на лице. Мальчик! Кому я буду делать прически и надевать платья? Черт, а если он чувствовал, что я хочу дочку. Вдруг он будет считать себя девочкой. Нет, чушь. От Лукьянова ОНО родиться не могло.

— Ты чего? — наконец-таки отрывает взгляд от… сына. Сына, блин. Как свыкнуться с этой мыслью?

— Я немного в трансе от того, что во мне рос… писюн, я так-то хотела… ракушку. В смысле дочку, — растерянно бормочу я, смотря на Лукьянова.

— Мало ли что ты хотела. Не страдала бы дурью, сразу узнала бы пол ребенка.

— Я хотела сюрприз.

— Ну вот ты его и получила. Мне кажется, он симпатичнее многих новорожденных детей, — вполне серьезно произносит Богдан, вновь переведя взгляд на свои руки. Вообще, надо признать, что выглядит он с малышом на руках очень няшно. Улыбчивый и очень милый папашечка. — Как назовем?

— Вообще я думала… Эля. В смысле Элеонора, — да, вот сейчас я узнаю прежнего Лукьянова. Улыбка улетела в неизвестном направлении, на ее место пришел хмурый вид, и кое-что еще. — Ну раз мальчик, то Элеонором я звать его, конечно, не хочу.

— То есть ты всерьез думала, что я дам назвать нашу дочь Элеонорой?!

— А что? Элечка очень красиво.

— Красиво — это твоя налитая грудь, а не Элеонора Рузвельт. Это ж надо додуматься до такого.

— Вообще-то я все равно хочу дочку. Мне надо кому-то отдавать свою природную женственность и няшность. Так что Эля все равно когда-нибудь будет, смирись. И дай сюда мне… Сашу. Точно, он Александр. Александр Лукьянов. Будет тезкой моего брата.

— Очень даже красиво, — без тени шутки произносит Богдан, передавая мне сына. Пипец, у нас сын! Надо сказать, красавчик будет знатный. А вообще… какая на фиг дочь? Чтобы Лукьянов сделал из нее хамку-грубиянку? Да, Боженька все видит. Мальчик, так мальчик.

— Пухленький, — провожу носом по теплой мягенькой щечке. Вкусненький.

— Ну нажрала, мать. Что поделать. Шутка, — быстро добавляет он, целуя меня в губы. — Так и должно быть.

— Так, стоп. Не надо мне рассказывать про комочки Биша. Я не тупая. Ну что, — спускаю убогую сорочку, оголив грудь. — Прощаемся?

— В смысле? — непонимающе смотрит на меня Богдан.

— Прощаемся со стоячими сиськами, — резко приподнимает вверх мою сорочку.

— Не надо тыкать в него сиськой, пока он не просит, это, во-первых. Во-вторых, не отвиснут, если не будешь кормить хер знает сколько. Нормально все будет стоять.

— Ой, твои слова, да Богу в уши. Чтобы у всех все стояло.

— Да будет так. Аминь.

Конец