Глава 9

Смотрю на расхреначенный в хлам тапок, лежащий на кровати и… больше не зверею. Так, легкая раздражительность. За пять дней я к этому привык. Это всего лишь тапок. Его можно с легкостью купить. Бить или ругать собаку хрен знает через сколько времени после содеянного — крайне неразумно. Да и жалко мне эту доходягу. Пусть хоть тапки пожрет, если в радость. Что-то во мне явно перещелкнуло не в ту сторону, если я позволяю не только грызть тапки, но и лежать собаке на моей кровати. Совершенно нечистоплотное животное. К тому же, пока еще и с нездоровой шерстью. Подхожу ближе к кровати, и собака тут же спрыгивает с нее, уносясь в неизвестном направлении. Гадость сделала и в кусты. Что-то мне это определенно напоминает. Перевожу взгляд на клетку с ежихой.

— Ну здравствуй, дорогая. Как жизнь молодая? — ощущение, что уставившаяся на меня Анечка не только сканирует мою руку, думая, куда бы лучше вцепиться, но и определенно что-то замышляет.

Никогда не мог даже в страшном сне представить, что такое маленькое чмо может быть настолько злым и агрессивным. Это, мать вашу, всего лишь ежик! Почему в детских книжках не намекают на то, какая это злая зараза? Анечка номер один просто чудо чудесное по сравнению с этой зубатой тварью. Если еще несколько дней назад я хотел преподнести зубатую в виде презента госпоже Озеровой, то теперь мне кажется это самоубийством. Она ведь непременно достанет ее из клетки при мне и как любая девочка начнет тискать животное. А дальше Аня без пальца, и я враг номер один. А я ведь и без того для нее враг номер один, судя по полному игнору и редкому, но проскальзывающему выражению лица «пошел на хер».

Уверен, что если бы она могла себе позволить, то от души высказалась бы. Но держится, маленькая стерва. Хорошо держится. Не знаю, что она сделала с собой и кому продала душу, но сейчас Аня другая. Собранная, сдержанная, очень серьезная и прекрасная студентка. Такая прекрасная, что и не придраться. При желании, конечно, придерешься. Но это уж совсем будет выглядеть по-детски. Я и без того напоминаю себе временами школьника.

Сколько себя помню, после крушения моего брака, я всегда выбирал себе сдержанных и спокойных женщин. Без искры. Проще говоря, скучных и унылых. Мне так комфортно. И всегда это нравилось. Если убрать Анин возраст — сейчас она воплощение того, чего я жду от женщины: спокойствие, собранность, ум и щепотка строгости. Парадокс в том, что такой она мне не нравится. Совсем не нравится. Это не она. Точнее не настоящая Аня. Та бы точно что-нибудь да ляпнула своим острым языком. Та вообще была другой. И хочу я обратно именно ту. Легкую, пререкающуюся со мной, языкастую, рассеянную, временами неуклюжую зажигалку Аню. Точно — зажигалка. Однако зажечь ее мне не светит, если не извинюсь за… а вот за что, собственно? С какого хера я должен извиняться за правду? То же мне, святая нашлась. Жопой крутила перед Егором, закрывалась с ним в спальне, теперь еще и медбрат, но при этом я оказываюсь плохим.

— Хорошо устроилась, да, Анечка? — стучу по клетке пальцем. — Хрен тебе на постном масле, а не извинения. И цветов, равно как сладких речей, ты тоже от меня не получишь.

— Пап? — ну вот вовремя. — Ты чего так рано?

— Пять — это, по-твоему, рано? — поворачиваюсь к дочери.

— Для тебя — да. Я не пускала собаку к тебе, — переводит взгляд на тапок. — Не знаю как так, — растерянно бросает Ника.

— Я сам виноват. Дверь не плотно закрыл. Не парься, Ник, не выгоню я ее из дома.

— Слава Богу. Кушать хочешь? Я запеканку сделала. Егор, правда, половину сожрал.

— Я не хочу есть.

— А что хочешь?

— «Захер». Хочу его.

— Ммм… я не умею, но попробую. Только завтра. Кстати, у ежихи воды в поилке почти нет. Давай я поменяю.

— Я сам, Ник. Иди.

Ежиха, ежиха… Выбросить ее не могу. Такая дикарка тупо не найдет себе на улице еду. Да и быстро сдохнет, учитывая, что она специально выращенная, а не созданная природой. Несмотря на то, что зубатая, как оказалось, опасна для моих руки и ног, выбросить ее жалко…

* * *

Очередной говнодень и мерзкий сукин сын. Урод, которому жизненно необходимо отвесить люлей. Ну или как минимум натравить на него ежиху. Пусть сгрызет ему пятку. Нет, две пятки. Киваю горячо «любимому» пациенту, по совместительству шишке из органов, и нехотя подхожу к борову.

— Какими судьбами, Петр Николаевич? Выглядите, кстати, хорошо.

— Давление поднялось. Да и так по мелочи, ну и отдохнуть захотелось, — отдохнуть ему захотелось. Работник месяца, твою мать. — Жду пока оформят в ВИП палату. Я надеюсь, вы меня будете вести? — к несчастью — я.

— Я и еще один молодой доктор. Ординатор. Ну если вы не возражаете.

— Ну главное, чтобы были вы, а кто уж с вами не столь важно. О, а вот и моя история болезни, — протягивает ее мне.

— Идите в палату, а я сейчас подойду.

Раз, два, три, четыре, пять, дуй за Анечкой опять. Рифмоплет недоделанный.

Анечки не оказалось ни в моем кабинете, ни в ординаторской, ни на посту. Вдобавок трубку она не берет. Не знаю какого лешего меня понесло в сестринскую. Дверь открыл фактически с ноги. Нет никакого криминала в том, что она сидит здесь в компании падлюки и процедурной медсестры. Однако меня не на шутку выводит из себя тот факт, что процедурная вся в еде, а эта парочка в телефоне. Не в Анином.

— Анна Михайловна, напомните мне, вы сегодня студентка или медсестра?

— Студентка, — как ни в чем не бывало произносит она и подносит шоколадный батончик ко рту. — Если вы про мое отсутствие, то я имею право на получасовой обеденный перерыв. У меня еще двадцать четыре минуты, — ну стерва конопатая.

— Встала и пошла к ВИП палате. Сейчас же.

Никаких пререканий. Встала, поправив верх от костюма, откусила шоколадку, и спокойно пошла к выходу. Желание сделать ей подножку было настолько сильным, что хоть вешайся. Не знаю каким образом сдержался.

— Для пациента ты ординатор, а не студентка. Поняла?

— Да. Вы никогда не берете меня в ВИП палаты. А почему сейчас взяли? Что за подвох?

— Соскучился сильно по тебе. Редко, знаешь ли, вижу тебя, ты то в ординаторской, то в сестринской, то еще хер знает где, — прозвучало с моей стороны как издевка, однако, к моему сожалению, это правда. — Больного будешь осматривать и опрашивать ты. Я его знаю вдоль и поперек. Вперед, — открываю дверь, пропуская Аню вперед.

Надо отдать ей должное, несмотря на то, что она, откровенно говоря, злится, выслушивает стенания борова вот уже десять минут без видимого негатива.

— Давайте я вас осмотрю.

— Нет, подождите, — противится зажратая морда. — Я самое главное не сказал. Собственно, ради чего я и приехал. При повороте головы направо, у меня возникает головокружение, — ну сука!

— А вы смотрите налево. Многие так и делают. И нормально живут. Правда, бывают последствия, — усмехаясь, произносит Аня. Вот она. Та самая, которая засела у меня где-то внутри. Пробралась-таки наружу, курносая зараза. — Шутка, прошу прощения, — быстро извиняется Аня, вновь надев на себя маску серьезной мадам. — Я сейчас вас осмотрю, а потом мы проведем одну пробу, только в процедурном кабинете. Там есть кушетка, а здесь не очень удобно.

— Что за проба? Это больно?

— Нет, не больно. Не бойтесь. Проба направлена на диагностику доброкачественного пароксизмального головокружения, — ой, бля, откуда ж ты такая умная взялась.

Мне бы радоваться сейчас ее успехам на медицинском поприще, но не могу. Не радуется. Прям в лоб охота дать.

Когда я понял, что привести Аню к борову было ошибкой? Наверное, тогда, когда этот конченый урод, вместо привычного мозговыносительства во время осмотра, начал облизываться и всячески тянуть свою пухлую руку к Ане. Он реально к ней жмется. Ну, пиздец.

— Я сам пропальпирую Петра Николаевича. Отойдите, Анна Михайловна, — резко одергиваю Анину руку от живота борова. Вот ведь как жизнь устроена и не предъявишь ничего хряку, ибо шишка та еще и по факту ничего такого не сделал. Аня то ли хорошо маскируется, то ли ни хрена не поняла, но желание провести пробу у нее никуда не исчезло. И дебилу ясно, что боров — симулянт, но она словно специально до раздражения медленно разъясняет хряку, что надо делать при этой долбаной пробе. Еще и симптомы подсказывает. И мила. Как же она, черт возьми, мила. Все. Точка кипения все же наступила. Кажется, я сдаюсь.

— Идите в палату, Петр Николаевич, — приторно сладким голосом произнесла Аня.

— Ну так, а что у меня с этой пробой?

— А мы сейчас обсудим с Богданом Владимировичем, а потом он вам скажет.

— Да, я позже к вам подойду, — подтверждаю, кивая как болванчик. Вали уже отсюда. Как только боров покидает процедурный кабинет, я сразу же закрываю за ним дверь. — Ну и что у нас с пробой, Анна Михайловна?

— Ну, учитывая, что нистагм отсутствует и субъективные ощущения… несколько брехливые, проба сомнительная. Возможно, ее повторное проведение, но полагаю, что этот муд… жчина — бздун обыкновенный.

— Бздун обыкновенный?

— Да, именно так, — как ни в чем не бывало произносит Аня, вытирая руки от воды. — Но, учитывая, что он несколько раз сказал о своей весьма весомой должности, ему, я так понимаю, нельзя говорить о том, что он бздун. Напротив, нужно проявлять к нему всяческие знаки внимания, крайнюю заинтересованность и обеспокоенность его состоянием. Что я, собственно, и сделала, — делает шаг влево, чтобы обойти меня, но я не даю ей этого сделать, ступая вместе с ней. Аналогично — только вправо и я вслед за ней. Так повторяется трижды, пока я не кладу руку на Анину талию.

— Ребячество какое-то, — тихо произносит она.

Абсолютное ребячество. Хуже всего, что я не могу с собой ничего поделать. Не получается. Сейчас я отчетливо напоминаю себе школьника, дёргавшего за косы Таньку из «5Б», ибо по-другому выразить то, что хотелось — не получалось. Так и здесь, хочу дать ей в лоб, сделать подножку, перекрыть выход. Да все что угодно. Но не произносить вслух то, что курносая зараза пробралась мне под кожу. Даже в мыслях мне не хочется признаваться себе, что я мог влюбиться. Стою как полудурок, пялясь на Анины губы, не зная, что сказать.

— Давай забудем о наших разногласиях и будем жить дружно, — наверное, наивно с моей стороны это предлагать, но все же.

— Давай. Но дружить у нас не получится, пока ты женат и думаешь, что я кувыркаюсь с каждым вторым. Да и нос я не буду переделывать, он мне нравится.

— Хватит нести чушь и при любом случае вплетать сюда мой несуществующий брак!

— Существующий.

— Богдан Владимирович, там начмед пришел. Уже все в ординаторской, — резко поворачиваюсь к двери.

Да почему все всегда так не вовремя?!

* * *

Можно сколько угодно убеждать себя в том, что пятница — развратница и расслабиться может каждый, однако, если так и дальше пойдет, то я реально превращусь в алкаша. Пол-литра вискаря без грамма закуски за полчаса — это вообще не то, что доктор прописал. И при этом никакой легкости в теле и хотя бы сносного настроения — нет. Все абсолютно херово. И если я ничего не изменю, то закончится все еще более херово.

— Да пошло оно все в жопу. Собираемся, Анечка, к законной хозяйке, — встаю с кресла и подхожу к ежихе. — Будь добра, руки ей не грызи хотя бы при мне. Вспомни, что ты девка, в конце концов.

Через минуту я оказываюсь возле спальни Егора и, не стуча, вхожу внутрь.

— У тебя есть лазерная указка? Или как это зовется? Помнишь, в детстве у тебя такая была?

— Понятия не имею. Где-то была.

— Ну так найди ее. Причем быстро. У меня трубы горят.

— Поиграть с указкой? — скептически интересуется братик.

— В том числе. Закрой рот и найди мне эту хрень. Пожалуйста.

Через несколько минут в моей руке оказалась не только старинная вещица, но еще и Анечка с нацепленным подарочным бантом сверху клетки. Ставлю клетку на заднее сиденье и сажусь в машину.

— Ты вообще долбанулся? — не успел толком опомниться, как Егор выхватывает из моей руки ключи.

— Верни.

— Ты бухой. Если надо куда-то ехать — закажи такси. Или давай я тебя отвезу.

— Может ты еще третьим в постель ляжешь?! Верни ключи, живо, иначе…

— Бабло заберешь и бла бла бла. Да по хер, — усмехается. — На машине ты никуда не поедешь.

— Жди приветочку завтра, — вылезаю из машины и, прихватив бутылку вместе клеткой, иду к калитке.

— Обязательно, — слышу позади себя.

Идти пешком до Аниного дома с клеткой в одной руке, попивая параллельно вискарь — оказалось нелегкой задачей, но… забавной. Да, через минут пять жизнь заиграла новыми красками и все показалось не настолько убогим. К Аниному дому я подошел не только с прекрасным настроением и почти пустой бутылкой, но и четкой решимостью. Поставил клетку с зубатой и бутылку на землю и начал искать камень, параллельно набирая Аню. На удивление трубку она взяла сразу, с первого гудка.

— Да.

— Спустись, пожалуйста, вниз. У меня для тебя есть подарок, — приподнимаю нужную мне вещицу.

— Для сомнительного подарка я должна спуститься к тебе в пол-одиннадцатого вечера?

— Спустись. По — хорошему прошу.

— Нет. Мне не нужны подарки, — сказать я больше ничего не успел, Аня тупо положила трубку. Не беда. Вариант номер два в деле. Усмехаюсь, доставая из кармана лазерную указку. За такое, конечно, можно получить и в глаз, если окно окажется не Аниным, но, как говорится, пьяному и море по колено. И да, сейчас я все же пьян.

Интуитивно нахожу присмотренное в прошлый раз окно, в котором горит неяркий свет и начинаю водить по нему указкой. Не такой уж и говнодень, судя по появившейся знакомой фигуре в окне. Улыбаюсь как дурак и снова набираю Аню.

— Ты совсем, что ли?

— Спустись вниз, если не хочешь, чтобы я тебе разбил окно вот этим камнем, — отхожу назад и приподнимаю руку вверх.

— Ты пьяный?

— Немножко, — кладет трубку, бубня себе что-то под нос. Перевожу взгляд на Анечку.

— Скоро покусаешь пятки, но более мягкие, женские, — подмигиваю ежихе.

Настоящая Аня предстала перед моими глазами быстрее, чем можно было представить. Вот что с людьми делает угроза разбитых окон, — смотрит то на меня, то на клетку и рядом лежащую бутылку.

— Ну все, Анька. Я сдаюсь, — пожимаю плечами и, схватив курносую за руку, резко тяну на себя.