Глава 55

— У него вообще совесть есть? Это что Марат удумал — не впускать никого?

— Такой приказ, — спокойно сказал Владимир.

— Идиотский приказ! Что за детский сад?! — разбушевалась Наташа еще сильнее. — То есть, ты можешь к нему входить, ты, не родственник, а подчиненный, а мы — нет?! Родные братья, я, которая его растила и мать заменила, беременная невеста! Он там совсем с ума сошел? Я это так не оставлю, к главврачу схожу!

— Как вам будет угодно, — кивнул Владимир.

— Мне угодно! Главврач уж точно впустит меня к обнаглевшему племяннику, и я не посмотрю что он только после операции! За ухо как в детстве оттаскаю! — Наташа сжала кулаки, резко развернулась, и чуть ли не бегом побежала к главврачу.

— Может, спросите насчет меня?

— Марат Вадимович приказал пока никого не впускать.

— Мне на минутку. Просто увидеть его.

Владимир покачал головой. Насмерть стоит.

Марат очень быстро отошел от наркоза. Сначала к нему не впускали вообще никого, а затем… затем Марат разрешил войти только своему начбезу. Сначала мне даже плевать на это было, я просто радовалась, что он очнулся, и так быстро оклемался после наркоза — помнила как папа после удаления аппендикса еще неделю не в себе был. Это же хороший признак, это значит, что у Марата крепкое здоровье, раз он вертолеты не ловит после усилий анестезиолога!

Но сейчас, спустя два дня, я начинаю испытывать солидарность с Наташей. Какого черта Владимира Марат видеть хочет, а нас — нет?!

— Он не хочет видеть только меня, или всех остальных тоже? — спросила я тихо.

— Приказ — никого не впускать. Только врачей и меня.

— Но…

— Алика Владимировна, это приказ!

— Да понимаю я, — съежилась от накативших эмоций. — Владимир, но почему? Только не говорите что не знаете! Почему Марат не хочет нас видеть? Ладно меня, я могу это понять, но остальных-то почему?

Молчит. Делает вид, что мой вопрос его не касается, и что вообще со мной незнаком.

Я устало облокотилась о стену, и закрыла глаза. Дни были абсолютно сумасшедшими: ранение Марата, операция, а теперь вот это всё. Лучше бы Марат разрешил мне войти, и… не знаю, пусть бы в лицо мне плюнул, идиоткой обозвал, да что угодно лучше, чем дистанция! Я знаю, что он в нескольких метрах от меня, но видеть его, говорить с ним нельзя. Просто потому что Марат не хочет.

— Алика Владимировна, — тихо окликнул меня Владимир, и я открыла глаза. — Думаю, дело в том, что Марат Вадимович не хочет, чтобы его видели ослабшим. Подождите немного, и он захочет всех вас увидеть. Он приказал мне, чтобы я держал его в курсе вашего самочувствия, так что дело не в вас, а в нем. Я так думаю, — пожал он плечами.

Это я и пересказала Наташе, которая вернулась от главврача ни с чем.

— Не думала что наш Марат такой закомплексованный. Вдобавок — эгоист! Не хочет, чтобы мы его слабым видели, угу, будто нам легче его вообще не видеть, гадать, как он там, представлять самое худшее.

— Наташ…

— А вот я пойду к Владимиру, и начну рыдать. Я долго умею плакать, навзрыд! Может, тогда у Марата совесть проснется — что беременную тетку свою довел до истерики, — она рванула к двери, но я удержала ее.

— Не нужно, пожалуйста. Давай дадим ему время. Хочет побыть один, не хочет демонстрировать слабость — хорошо, потерпим. Сейчас он имеет право побыть эгоистом, так ведь? Наташ, — я сложила ладони в молитвенном жесте, — ну пожалуйста! Мы же не в таком уж неведении — с Владимиром разговариваем, врачи нас держат в курсе. Просто подождем, договорились?

— Уф, ладно, — махнула она рукой. — Но я Марату все выскажу потом! Как подросток себя ведет!

Я кивнула, чтобы Наташа думала, что я согласна с ней. И я отчасти согласна, но кто знает, как бы я себя вела на месте Марата. Едва он проснулся, пришел в себя, врач поговорил с ним. Рассказал про ход операции, про повреждение позвоночника, про эти пресловутые проценты и вероятности. Мы все в неведении, как долго Марат будет прикован к кровати, даже врачи, есть только проценты. Десять — что на ноги он не встанет никогда.

Десять — это маленький процент. Я покупала крема для лица, где была десятипроцентная вероятность, что меня обсыплет прыщами. Я пила лекарства, и была незначительная вероятность того, что сердце не выдержит. Я плавала в океане, плюнув на штормовое предупреждение и вероятность того, что меня могло унести в открытый океан волнами.

Десять процентов — это мало. Мало для всего, кроме вероятности не встать на ноги. Десять процентов с оговоркой «примерная вероятность».

Я вспомнила про обещание себе быть ответственной, спросила про Счастливчика — накормлен ли мой пес, выгулян ли. Выяснила, убрана ли квартира Марата, и готов ли к проживанию дом. Успела и с врачом поговорить: чем оборудовать дом, чтобы Марату было удобно. Врач подтвердил то, что я уже понимала, зная Марата: он хочет уехать из больницы как можно быстрее.

Этим я и занималась следующие два дня — висела на телефоне, устраивая нашу жизнь. Нужна комната для реабилитации, тренажеры, которые в любом случае понадобятся. Спальня должна быть на первом этаже. Коляска тоже необходима. Понадобится реабилитолог, массажист — но всё это позже, когда Марат окончательно отойдет от операции.

— Ну что? Марат готов с нами встретиться?

— Пока нет, — ответил Владимир.

Привычный ответ.

Набрала Кристину, ее номер забит в телефоне Марата.

— Да, алло.

— Привет, Крис. Это Алика.

— Живая? Слава Богу, — заорала она так громко, что я на пару секунд убрала трубку от уха. — Ты где была? С кем? Блин, я уже в телек хотела обращаться, в передачи по поиску людей! Объявления распечатала, наклеила, но твой Марат заставил их убрать, прикинь! Типа только внимание привлекать, не поможет. Говорил что ты сама свалила, но это же бред… это же бред, да?

— Сама. Прости. Уезжала, и вот, вернулась.

— Сама? Типа ты сама решила уехать молча?

— Да. Прости что не звонила, Крис.

— Прости, значит, — прошипела она, и… мне пришлось выслушать всё, что она думает обо мне: что я безответственная, эгоистка, хреновая подруга, и прочее-прочее.

Имеет право высказаться.

Я по-прежнему считаю, что должна была уехать. Не могла я иначе, я себя без кожи чувствовала — мясом, оголенными нервами. Казалось, еще один удар, и я бы не оправилась. Мне нужно было так — полное одиночество!

Но я жалею, что не нашла в себе смелости сообщить Кристине и Марату что жива, здорова. Могла ведь устроить это — с левого телефона, или через интернет, хоть как-нибудь. Могла и должна была, но теперь-то что.

— … обидно, что ты не считаешь меня подругой, — выдала Кристина, наконец, и выдохлась кричать и обвинять меня.

— Прости.

— Да что мне твое «прости»? Я не верила ведь что ты сама уехала. Думала что случилось что-то. Мы же разговаривали с тобой, ты уверяла что не собираешься из своего дома уходить! Смеялась над моими шуточными предложениями сбежать! Что я должна была подумать — что ты сама решила уехать? Или что-то плохое? Столько людей у нас в стране каждый день исчезают, без вести пропадают. Маньяки есть, торговцы людьми, я уже думала что тебя за границу увезли в сексуальное рабство, блин, а ты сама решила уехать, и… блин, обидно, знаешь ли!

— Знаю. Всё знаю, со всем согласна. Прости, правда. Мне жаль, Кристин, я не думала ни о ком, только о себе. Простишь?

Дышит, сопит в трубку. Злится, что-то матерное бормочет, явно нелестное для меня.

— Я подумаю. Но совести у тебя нет.

— Уже есть.

— Сомневаюсь. Ладно, ты уже приехала? Почему по телефону решила извиниться, а не лично? Я беременных не бью, если что, могла бы и лично прийти с бутылочкой вина, трусиха.

— С Маратом беда случилась, я пока неотлучно в больнице, — принялась я рассказывать Кристине о том, что случилось.

После разговора с ней стало легче. С остальными приходится держать марку, быть бодрой, верить в хорошее, и показывать это всем своим видом. А с Крис можно было отпустить себя, и банально поныть, попричитать, показать свой страх, озвучить самые страшные предположения, которые усилило то, что Марат не хочет нас видеть.

Вдруг он настолько подавлен, потому и хочет побыть один? Вдруг ему очень больно? Вдруг… да мало ли этих вдруг?!

В больнице безвылазно остаемся только я и Наташа, братья Марата сменяют друг друга, так как у всех работа. Иногда Давид, муж Наташи, заставляет её поспать, прогуляться по территории, а меня ежедневно таскают на осмотр, чтобы удостовериться что я здорова.

Максим приехал вместе с маленькой Алисой. Мы в палате, сидим за столиком, Лиска сидит у меня на коленях, и мы обедаем. Телефон Марата, который я держу у себя, сигнализирует о видеозвонке:

— Руслан, — сказала я.

— Я сам отвечу. Тебе с ним лучше не общаться. Надеюсь, ты ему не отвечала? — нахмурился Максим.

— Нет.

— Я поговорю, — Макс забрал телефон, и вышел из палаты, которую мы все делим между собой.

— Не обращай на Руса внимание. Он… сложный у нас, — Наташа опустила глаза. — Характер такой. И Максим прав: тебе лучше с ним пока не общаться.

— Хорошо, — кивнула.

Если бы я чувствовала себя более сильной — ответила бы Руслану, позволила бы ему выпустить пар. Но сейчас мне тоже нужно быть эгоисткой, чтобы продолжать держать марку, а не сопли по лицу размазывать. Так что Руслан подождет. Уверена, когда он вернется из Штатов, первым делом он навестит меня, и выскажет все, что думает. А я выслушаю.

— Алика Владимировна, — к нам заглянул Владимир, и Наташа подскочила. — Марат Вадимович просит вас зайти к нему, если вы не заняты.

— А я?

— Пока только Алику Владимировну звал.

— Я поговорю с ним насчет тебя, Наташ, — передала ей раскапризничавшуюся Алису, и выбежала из палаты.

Как всегда бывает при стрессе, у меня мало того, что сердце начало заходиться, так еще и пальцы на руках стали мерзнуть. И чертова одышка. А еще липкий страх: а ну как сейчас зайду, а Марат выскажет мне, как я его достала, и как он жалеет о нашей встрече! Я-то не стеснялась в своих речах в свое время. Причины были. Но и у Марата теперь они есть. А я знаю, если услышу такое от него — не выдержу, рассыплюсь. Больно это! Очень!

У входа в палату я шумно выдохнула, и вошла. Пищащих приборов нет, трубок и прочих ужасов — тоже, только капельница. Марат лежит, накрытый простыней, свисающей до пола. Выглядит он плохо. Но еще хуже он выглядел, когда мы летели в самолете сюда.

— Марат, — прошептала, и подошла к нему.

— Привет. Надо же, ты здесь.

Я так соскучилась по его голосу! Так соскучилась!

— Ну конечно же, я здесь, — опустилась на стул, и несмело прикоснулась к его запястью. — Где мне еще быть?

— Тебе? Вариантов много, — хмыкнул он.

— Я с тобой. Если нужна еще. Даже если не нужна — останусь.

— Значит, решила?

— Да, — кивнула, и голос у меня твердый. — Прошлое — в прошлом, всё, баста. Марат… ты простишь меня? Я не знала что так получится, если бы я только могла всё исправить, я бы…

— Ну всё, хватит, — поморщился он. — Аль, скажи честно, ты осталась из-за жалости? Из-за чувства вины?

— Нет. Просто я тебя люблю, — выдохнула я те слова, которые непростительно долго не говорила ему. — Очень люблю, Марат, и что бы ни случилось — я с тобой!

— А знаешь, я такой мудак, что принял бы даже твою жалость и чувство вины. И не стал бы уговаривать тебя уйти, даже если бы прогноз был бы намного хуже, — Марат хрипло рассмеялся, поморщился, и потянулся было к кнопке на проводе, но передумал, и вернул руку на место. — Обезбол, — пояснил он. — Конкретно подсел на него, в нарика превращаюсь. Пора отменять, а то не соображаю ни хера. И насчет «что бы ни случилось — я с тобой», Аль, я встану, так что в задницу все эти «что бы ни случилось», поняла?

— Да, — улыбнулась я, и на этот раз улыбка моя была искренней, ведь Марат так уверен в себе! А значит, десять процентов плохого исхода — это и правда мизер. Для Марата десять процентов — ерунда. — Да, я поняла.

— Вот и отлично. А теперь, раз уж мы всё решили, наконец, поцелуй меня, — выдвинул Марат свое требование.

И я его выполнила с превеликим удовольствием, смешанным с облегчением: раз Марат уверяет что все будет хорошо, значит так и будет. Пора мне научиться верить в него!