Глава 7

— Тебя дома не потеряют? — Спустя минуту Дима уже лежал ко мне лицом.

— Нет. — Я не стала поворачиваться. Так его губы оказались бы в опасной близости от моих, и чем черт не шутит, могли бы примагнититься. Лучше смотреть вверх и представлять, как звезды падают на тебя с ночных небес, осыпая серебристым светом. И мечтать.

— Ты хорошая девочка, правильная. Так мне показалось.

— Да ладно. — Мне даже стало смешно.

— Да. — Он устроился удобнее. — Именно это мне сразу и понравилось.

— Тебе надоели плохие девчонки? — Обернулась, взглянув на него через плечо. И зря… Даже в темноте, отражая лунный свет, его глаза манили своей глубиной.

— Думаешь, я большой спец по девчонкам?

— Нет? — Усмехнулась, чувствуя плечом его тепло. — Девственник?

— Нет. — Ответил просто и спокойно, явно наблюдая за моей реакцией.

Я отвернулась и откинула голову, раскачивая надувной матрас-качалку собственным весом.

— Значит, у тебя было… много девушек?

Вот ведь… Ну кто ж такое спрашивает? Скажи еще прямым текстом: я неуверенная в себе, закомплексованная глупышка Маша, мечтающая о большой и светлой любви. Проверяю тебя, ведь мне хочется надеяться на то, что ты искренен, и мы сможем построить нечто большее, чем просто интрижка. И да, я боюсь, ужасно боюсь того, что у меня все получится, как в прошлый раз…

— Много? — Дима издал странный звук. Он что? Складывает в уме? Или умножает? — Одна, две, пять, двадцать… Не знаю, не считал…

Мое настроение сейчас, будто перевернутое через мясорубку, рухнуло на землю и поползло по траве. Эй, стой! Погоди, вернись, сейчас натянем улыбку и сделаем вид, будто не расстроились! Но улыбка вслед за ним тоже превратилась в прямую линию и приготовилась слинять.

— Понятно, — выдавила я, не забыв добавить в конце натянутый ехидный смешок.

— А вот девушки еще не было никогда. В смысле той, что girlfriend, не говоря уже о significant one. Такой, чтобы встречаться, проводить вместе время. Не было, нет.

— Значит, у тебя еще не было отношений? Совсем? — Теперь я повернулась к нему полу-боком. Глаза вновь искали в темноте его взгляд. — Понятно тогда, почему ты бросаешься на незнакомых девушек на улице с поцелуями!

— Отношения… — Он заложил руку за голову. — Это ведь сложно. Не было необходимости их заводить. Нужно же что-то чувствовать к человеку и желательно что-то такое, отчего бы тебя выворачивало наизнанку. Это серьезно. Обязательства, чувства…

— Ты меня сейчас запутал еще больше.

— Почему?

— Совершенно не понимаю, что тебе от меня нужно. То ты споришь, что я буду умолять тебя о поцелуях, то намекаешь на что-то серьезное. Просто клубок противоречий.

Дима улыбнулся, заставив меня спрятать смущенное лицо за волосами.

— Убей меня, если ты сама не такая. У тебя ведь есть парень, а ты лежишь со мной в «хрен пойми, скольки» километрах от города на матрасе. И вокруг никого. И мы можем делать, что захотим…

Я облизнула губы и вновь уставилась на небеса. Воздух, собравшийся внутри, грозился разорвать мои легкие, поэтому пришлось медленно выдохнуть. Облачко пара поднималось над лицом и таяло в темноте. Холодно. Стало ужасно холодно. Не май месяц — как говорит мама.

— Вот видишь, — усмехнулся Калинин, вставая и растирая замерзшие предплечья, — если бы ты была свободна, я бы прижал тебя сейчас к чертовой матери прямо к этому ледяному матрасу и не дал бы пошевелиться, пока бы ты не согласилась быть со мной. Моей. Всегда, каждый день и час. Забил бы к хренам на наш спор и целовал тебя самым бесстыдным образом целые сутки напролет.

Я постучала друг о друга подошвами кед. Цок-цок! Они тоже замерзли, превратившись в камень. Но от сказанных Димой слов по телу побежало вдруг приятное тепло.

— Ты не создаешь впечатление серьезного человека. — Попыталась встать, натягивая рукава на пальцы. Спрятала рот и нос в ворот свитера. — По крайней мере, не того, кому можно было довериться.

— Почему? — Схватил меня за руку, помогая встать.

— Во-первых, твое поведение. Дерзкое и наглое.

— Просто отражение твоего. — Дима отпустил руку и направился к импровизированному столу. Налил вина в стаканчики, протянул один мне.

— Во-вторых, тебе все в жизни дается легко. Ты из состоятельной семьи. Я — нет. И мы — разные.

— Вот тут виноват, прости.

— В-третьих, посмотри на свой внешний вид. Расслабленная походка, вечно самодовольная улыбка. Хозяин жизни, блин. Привык добиваться всего, что захочешь. Как вообще человек, изрисованный вдоль и поперек, может что-то знать о серьезности?

Дима смотрел на меня, как на глупого бездомного котенка. Не то пожалеть хотел, не то потрепать за ухом. Он что, вообще никогда не перестает улыбаться? Даже когда я пытаюсь поговорить о чем-то настоящем и важном? Это даже обидно!

— Посмотри, — он задрал рукав свитера и поднял выше руку. — Да. Изрисованный. Да, каждый рисунок и здесь, и здесь, и даже здесь, — провел пальцем от шеи вниз, — каждый что-то значит, каждый — история из моей жизни. Я сейчас что-то скажу и надеюсь, ты меня услышишь.

— Говори, — сглотнула я, пытаясь рассмотреть хоть что-то в тусклом лунном свете.

— Поверь, человек, который сделал хотя бы одну татуировку в своей жизни, теперь знает, что такое НАВСЕГДА. В моем случае это касается не только рисунков на теле. Увидел тебя и понял, что сделаю все, что угодно, чтобы ты была рядом. Хорошо, что обошлось глупым, как ты его называешь, спором. Но только умник наверху знает, на что я еще был тогда способен, чтобы не дать тебе уйти.

— Звучит красиво. Даже слишком, чтобы оказаться правдой.

— Не веришь в любовь с первого взгляда?

— Нет.

— Ты странная.

— Я вообще странная. Не ношу каблуки, не делаю туалетных селфи, не лайкаю фотки в инстаграме. И это не самые страшные из моих грехов.

Дима вытянул шею, разглядывая меня.

— Ты чего так трясешься? Замерзла, да?

— Н-немного, — призналась я.

— Погоди! — Он собрал контейнеры, сложил их на траве, взял плед, встряхнул и осторожно укрыл мои плечи. — Тогда давай собираться.

Калинин подхватил палочки, которыми я ела роллы, швырнул их куда-то вверх, выше своей головы, и поймал после того, как они сделали в воздухе несколько оборотов. Та-тада-тада-дада! Залихватски ударив ими по крышкам контейнеров, он воспроизвёл самую настоящую мелодию. Поправил коробочки, расставив их вокруг себя полукругом, присел на колени и еще раз прошелся, постукивая палочками, по каждой из них в одному ему известном порядке и ритме. Вышло на удивление очень мелодично и благозвучно.

— Что это? Вау! — Я подхватила края пледа и подошла ближе. Его руки двигались так… так… они парили над коробками, превращая обычный стук в настоящее искусство.

Дима выдохнул, собрал реквизит и сунул в пакет. Будто и не было только что этого мини-представления. Обернулся ко мне и встал.

— Так, ничего. Баловство.

— Нет, ты играл! Музыку! И это было… потрясающе. Я даже представила, будь это ударные, а не коробки от суши, вышло бы мозговзрывооглушительно!

— Мне нравилось раньше, правда. Руки все еще помнят. — Он снова возвышался надо мной большой темной фигурой. — Хорошее было время. У нас даже была своя группа в школе.

— Здорово!

— Даже был забавный случай, с этим связанный. — Нагнулся, сдувая матрас собственным весом. — В десятом классе классный руководитель нам сказала, что освобождает всех отличников и ударников от учебы до конца мая. Решил, что меня это тоже касается и не пришел на занятия. На ее вопрос потом ответил: я ведь ударник? Ударник! Вот и не пришел!

— А она?

— А она рассмеялась тогда и не стала наказывать. Так ведь и есть: ударник в нашей группе. И все в школе это знали. Так что выходные я заслужил хотя бы за свою находчивость!

— За наглость! — Рассмеялась я, падая попой на полу-сдутый матрас.

— Находчивость! — Стоял на своем Дима, ползая по мягкому креслу-качалке в поисках оставшегося воздуха.

Когда он был уложен в сумку вслед за насосом, я отважилась спросить:

— А ты где жил в США?

— Big apple.

— В Нью-Йорке? Вот повезло! Я бы ни за что не вернулась оттуда обратно.

— Не-е… Там, конечно, хорошо, но здесь лучше.

— Ты точно странный.

— А ты нет?

— А где ты еще был? — Продолжила я расспросы, игнорируя его последнюю реплику.

— Los Angeles, Chicago, San Francisco. — Сказал чисто, без акцента. И явно не умничал, видимо, просто привык называть их именно так, на американский манер.

— А я нигде не была, — призналась я, опустив плечи.

— Правда?

— Да.

— Вообще нигде? — Словно не поверив, переспросил Дима.

— Даже в Калиновке.

— Зато это повод все исправить. — Он вскочил, взвалил сумку на плечо, подобрал с земли пакет и взял меня за руку, увлекая за собой. — Начав, хотя бы, с Калиновки. Пошли, нужно кое-что проверить!

Придерживая плед, я старалась поспевать за ним. На душе стало так спокойно. И первый раз за долгое время совсем не хотелось курить. То ли вино в голову ударило, то ли сам Дима, но даже кочки под ногами перестали быть такими неуютными, а трава колкой и жесткой.

— Нам сюда! — Калинин остановился у какого-то высокого, раскидистого дерева и швырнул сумки на траву. — Он все еще здесь! С ума сойти можно!

Тут я заметила что-то большое и темное вверху, на ветвях.

— Пойдем! — Он ловко забрался на лестницу, прислоненную к стволу, и махнул мне рукой.

— Я… я боюсь высоты!

— Пошли-пошли! — Его силуэт уже скрылся среди голых веток.

— Блин! — И я, откинув плед, ухватилась за деревянную ступеньку, если ее можно было так назвать. Шаг, второй, третий. — Эй, жди меня!

— Я уже тут, наверху! — Из небольшого строения над моей головой показалась его рука.

— Что это? Домик на дереве? — Вцепляясь в нее пальцами, пропищала я.

— Это целый мир на дереве! — Воскликнул он, вытягивая меня вверх.

— Ой! — Крякнула я, неуклюже повалившись на него сверху.

Дима, похоже, только этого и ждал. Упал на спину, обхватывая меня за талию и увлекая за собой. Теряя равновесие, я легла на него грудью и попыталась нащупать ладонями деревянный настил, чтобы оттолкнуться и не упереться носом в его лицо. Но было поздно: мои губы уже скользнули по его щеке и застыли возле уха. Я выдохнула, осторожно приподнимаясь на руках.

— Если загадать желание на этом дереве и поцеловаться, оно обязательно исполнится. — Стараясь казаться совершенно серьезным, произнес он. Лицо в лицо.

Я почувствовала его дыхание на своих губах. Попыталась привстать, опираясь на колени, но застыла, остановленная его сильными руками.

— Издеваешься? — Хватая ртом воздух, спросила я.

— Думал, сработает.

— Опять твои шуточки!

Боже, мы были настолько близко друг к другу, что мой пульс участился до предела. Кончик носа почти касался его лица. При желании можно было коснуться его губами, не совершая ни одного лишнего движения. И, черт возьми, нужно признаться самой себе: я уже позволила ему дотронуться до своего сердца.

— Ч-чистая правда! — Ослабив хватку, ответил Дима.

И я воспользовалась моментом, чтобы вскочить, вырвавшись из плена его горячих рук.

— Ты играл здесь в детстве? — Спросила, облокотившись о ветхие перила.

— Да, — отозвался он, встав и отряхнувшись. — Часто. Или просто проводил много времени за чтением книг. Или запускал самолетики. Прятался от дождя.

— Здесь очень красиво, — выдохнула я, вновь окунаясь в яркие огни ночного города, сияющего внизу.

— Да, — согласился Дима, встав рядом.

— Я хочу узнать о тебе больше, — прижала ладони к подбородку и уставилась вдаль.

— Значит, узнаешь. — Кивнул он.

И мы просто молчали, не встречаясь глазами. Долго. Пока меня снова не затрясло от холода. Боясь, что парень захочет меня обнять, чтобы согреть, предложила:

— Поедем домой?

— Конечно. Поехали.

— Ого! — Глянув вниз, почувствовала дрожь в коленях.

— Что?

— Здесь та-ак высоко! Как теперь спускаться?!

Дима рассмеялся.

— Пойду первым, ты за мной. — Он ловко перекинул ноги на лестницу и поспешил вниз.

— Бли-и-ин!!! — Я осторожно спустила ноги, развернулась. Задком-задком. Нащупала ступеньку, встала, отчаянно цепляясь пальцами за деревяшку. Меня уже трясло, как осиновый лист.

— Не смотри вниз!

— А куда мне смотреть?!

— Смотри перед собой и говори со мной.

— Хорошо.

— Мария Георгиевна, ты такая красивая!

— Ну тебя! — Ноги отыскивали наощупь следующие ступеньки и ступали на них. Руки впивались так, что, казалось, дерево сейчас треснет.

— У тебя такие аккуратные ручки, тонкие лодыжки и просто божественная шея!

— Дима! Ты м-можешь говорить о чем-то другом?!

— О погоде?

— Х-хотя бы о ней.

— Не бойся, я держу тебя. За твою очаровательную маленькую…

— Не вздумай даже касаться ее!

— Хорошо, я вообще-то про талию говорил.

— В д-детстве брат все деревья облазил, я с ним з-за компанию. Не припоминаю, чтобы было т-так страшно…

— У тебя есть брат?

— Эм… Да…

— Здорово! А у меня никого, только ты!

— Мы с тобой просто д-друзья!

— Это же круто! Друзья! С утра я был для тебя всего лишь идиотом…

— П-прости…

— Прыгай, Мань! Последние три ступени сломаны, попробую тебя поймать!

— Что?! — От страха руки отказывались мне подчиняться. — К-как сломаны?

— Просто отпускай руки и прыгай! Давай!

— Аа-а! — Завизжала я, зажмуриваясь и отпуская руки.

Машинально сгруппировалась, но меньше чем через долю секунды уже встретила его крепкие объятия. Дима держал меня на руках и хохотал.

— Б-блин! — Понимая, что шутник снова меня провел, выругалась я и тоже засмеялась. — Поставь меня уже на землю!

Калинин опустил меня на траву. И вовремя. Голова уже отчаянно кружилась от запаха его парфюма. Сердце пускалось в пляс.

Заворачиваясь в плед и ворча, я отчаянно не узнавала саму себя. Знакомы всего-ничего, но в присутствии этого типа мозги сами собой размягчаются, становясь каким-то буйным коктейлем из пластилина и веселящего газа. Нужно с этим что-то делать, иначе не миновать беды! И я потопала к машине, видневшейся в пятидесяти метрах внизу.

— Ну что ж, целоваться не будем? — Подытожил Дима, заглушив автомобиль возле моего подъезда.

Я смерила его испытующим взглядом. Не хватило немного льда в глазах, чтобы казаться правдивой.

— Не будем. — Сказала, как отрезала. — Спасибо за вечер.

— Маш?

— А?

— Я жду твой номер телефона.

— Зачем?

— Ну, мы же друзья. Вдруг я захочу чиркнуть сообщение своему другу перед сном?

— Не могу. Мой парень будет недоволен…

Он улыбнулся, прислонив голову к спинке сидения. Эта его улыбка уже становилась такой привычной и родной для меня.

— Да я знаю, что нет у тебя никого!

Щеки разом вспыхнули.

— Солнцева разболтала?!

— Да, она — находка для шпиона.

— Вот коза!

— Не сердись, она не говорила напрямую, это был мой обманный маневр.

— Ладно, — я увидела мелькнувший силуэт брата в освещенном окне, — мне пора.

— Значит, не дашь номер, вредина?

— Нет. — Взялась за ручку двери, отворила.

Та открылась совершенно бесшумно. Не то, что в старой восьмерке моего брата, матерой, но такой уютной и милой. Там все бряцало, будь здоров. Он купил себе ее месяц назад за двадцать тысяч рублей и любил теперь едва ли не больше жизни. А теперь все никак не мог дождаться, когда получит права.

— Ма-а-ш!

— Что еще? — Спросила я, покидая его машину и вместе с ней, казалось, весь тот мир, которому не принадлежу.

— Я буду скучать!

Улыбнулась и мягко закрыла дверцу. Ничего не ответила. Пошла, закинув сумку на плечо. А хотелось сказать так много… И все оно было бы лишним, глупым, пустым, преждевременным.

Вдруг, проснусь завтра и пойму, что это был всего лишь сон. Просто прекрасный сон, от которого так звонко поет теперь сердце в груди…

* * *

Жопочно.

С буквой «ш» вместо «ч». Произносится, как жопошно. Это слово я придумала только что, когда восстала с кровати. Нет, не встала, а натурально восстала. Как из ада. Со скрюченными пальцами и руками, тянущимися вперед, будто у зомби.

И тут же бухнулась обратно. Не могу встать, хоть кран вызывай. Потому и жопочно. Сначала ненароком подумала на похмелье. Выпила я вчера немного, но вдруг организм так странно среагировал. Голова тяжелая, как чугунок, ломота во всем теле, нестерпимая боль в шее. Першение в горле такое, будто проглотила веник.

И знобит. По-настоящему знобит, мощно так. Заставляя, подрагивать конечностями и щелкать зубами. Одеялко мое, одеялко, где же ты? Иди сюда, обратно…

— Ма-а-ам… — Голос слабый, сиплый, словно чей-то чужой. Не мой.

Дотянулась до телефона. Семь двадцать. Через десять минут должен прозвенеть будильник. Мама, вероятно, еще дома и собирается на работу.

— Что, дочь?

Это она. В одежде и с сумкой через плечо. Я увидела ее размытое изображение и потёрла ладонями глаза. Точно, так и было, они обильно слезились. Вот зараза! Не хватало только заболеть! И почему именно сегодня?

— Эй, что случилось? — Мама подошла ближе и села на край кровати.

Теперь я видела ее отчетливо. Серый плащ, тонкий розовый платочек на шее, милые кудряшки, собранные в аккуратный завиток сбоку парой шпилек-невидимок. И маникюр! Чтоб мне провалиться, маникюр!

— Отлично выглядишь, — просипела я, натягивая одеяло на самый нос.

— А ты нет, — ее рука коснулась моего лба. — Да ты ведь вся горишь! Машенька!

— Вот блин… — Я попыталась прочистить горло и тут же ощутила нестерпимую боль. Тысячи острых игл впивались в гортань изнутри. Кашлянула. Ой. Будто полоснули скальпелем. Кх-кх..

— Лежи-лежи! Я отпрошусь с работы и посижу с тобой.

— Нет.

— Сейчас вызовем врача!

— Не-не-не-не! Мам, ты чего? — Я решительно отвергала такой план развития событий. Только не врачи, бр-рр-р. — Давай так. Павлик сбегает в аптеку, купит какой-нибудь пакетик, чтобы высыпать в чашку и моментально выздороветь. Хорошо? Деньги в сумке, вон. Там. Хорошо? Со вкусом лимона, апельсина, малины, да любой параши, какая будет, хорошо?

— Маш, это эхо? Или ты сейчас три раза повторила «хорошо»? Похоже, все серьезно. — Она достала из сумки телефон. — Паша убежал на вождение, потом у него занятия. Сейчас принесу градусник, вызову врача. Дочь, ты же пылаешь, как печка!

— Не-не, нет же, не-е-ет. — Прокряхтела я, пытаясь встать. — Нужно сегодня пересдать зачет. Стаси… нислав будет ругаться. А в следующий раз когда? Когда? Когда? Не-не. А работа? Мне выходить с двух. Работать некому.

— Лежи, родная. — Мама похлопала меня по плечу и тут же отвлеклась на телефонный разговор. — Да… Сурикова. Мария Георгиевна. Двадцать. Да…

Все ее слова, как во сне. Сейчас всем им докажу, что я как огурч…огур… огр…

Комната закружилась перед глазами и рухнула на кровать. Точнее я рухнула без сил под сдавленный мамин вскрик. Единственное, что успела заметить, это собственное отражение в зеркале. Бледное тельце в черном спортивном лифчике без косточек, черных хлопковых трусах и со свалявшимся валенком вместо причёски. И глазищи! Красные глазищи, доставшиеся мне явно от дальнего родственника-вампира. Маленькие, окруженные припухшими веками толщиной с палец.

«Кто это? Кто?» — крутилось в голове, пока я, с трудом проглотив таблетку ибупрофена, лежала и ждала, когда она подействует. Бормотала что-то про зачет и, кажется, про Диму. Потому что когда мамины руки гладили меня по спине, его изображение скакало передо мной, как в безумном балагане. Приближаясь, отдаляясь. Приближаясь, отдаляясь.

Я тянулась к нему, он улыбался, но каждый раз приближаясь ко мне почти вплотную, отлетал на несколько шагов назад. И от этих мельканий перед глазами меня тошнило. Снова и снова. Сильнее, сильнее.

— Сейчас вырвет…

— Ой, Машенька, принесу тазик. — Сорвалась мама.

Ииуу… Привет, роллы… фу-у-у… Вчера вы выглядели симпатичнее. Было темно, я закидывала вас, не глядя. Зато сейчас… смотри, не хочу. Все ингредиенты мелким слизким крошевом расползлись по дну таза и воняли кислятиной. И этот горький привкус. Буэ-э. Кажется, эта мерзость была у меня теперь даже в носу.

— Это от температуры. — Раздался через какое-то время чей-то строгий голос над головой. Рядом со мной стояла женщина в синих бахилах поверх грязных малиновых сапог. — Сорок? Плохо сбивается? Сейчас посмотрим.

Я присела, откинувшись на подушки, заботливо уложенные мамиными руками. Надо мной склонилась врач. Орлиный клюв, поддерживающий очки с толстыми стёклами, маленькие щелки серых глаз, тонкие губы, сморщенные в напряжении. И стетоскоп, хищной змеей метнувшийся к моей груди.

Отогнула одеяло, вложила все оставшиеся силы в то, чтобы выпрямиться. Рука со стетоскопом замерла возле моей шеи. Женщину явно беспокоило то, что она видела. Что там? Что? Грудь вывалилась из лифчика? Так и вываливаться особо нечему. Что вы там разглядываете? А?

Опустила глаза и скривилась. Несколько противных красных прыщиков с желтой прозрачной головкой. Один, два. Ерунда. Просто прыщи. С кем не бывает. Ну же, слушайте легкие и проваливайте. Я — живее всех живых!

— Понятно. — Вздохнула врач и приложила ледяной стетоскоп к моей груди.

Что? Что ей понятно? Ух, как холодно! Хватит в меня тыкать этой штукой. Все!

— Дышите.

Да дышу я, дышу! Иначе давно бы сдохла. С такой-то слабостью. Мне бы приле-е-ечь… Кажется, погорячилась. Немного отдохну и буду, как новенькая…

— Спиной. Так. Так. — Через полминуты. — Легкие чистые. Одевайтесь.

Я опустила пылающую голову на подушку и дрожащей рукой натянула одеяло на подбородок. Др-р-р. От этих манипуляций трясло еще сильнее.

— Ветрянка. Чистой воды ветрянка. — Пробормотала что-то под нос. — У взрослых переносится гораздо тяжелее. — Она уже что-то писала на листочке, разговаривая с мамой. До меня им явно не было и дела. — Волдырей станет больше. Грудь, спина. Ни в коем случае не расчесывать. Купите краску Кастеллани, обрабатывайте, она хорошо подсушивает. Это от температуры, — женщина выдавала невнятные каракули один за другим, — это в горло, это от кашля, это ацикловир, закладывайте тетрациклин…

Список крутился у меня в голове нескончаемо долго. Слова отражались от стен и больно били в висок. Бам-бам! Кто-нибудь, прекратите это. А?

Проваливаясь в сон, я что-то пролепетала про «позвоните Ане, что не смогу прийти на работу» и закрыла глаза. Не знаю, сколько прошло времени, но когда открыла глаза снова, солнце стояло высоко и явно собиралось прожечь мне сетчатку.

— Выпей, — попросила мама и сунула мне в рот какой-то яд.

Послушно приняв свою горькую долю, я проглотила гадость. Упала на подушку. Но родительница не сдавалась. Подошла с другой стороны и принялась что-то брызгать мне в рот, оттягивать веки и выдавливать туда мазь.

— Хватит.

— Не чеши, — перехватила мою руку. — Теперь станет лучше, вот увидишь. Кушать хочешь?

— Бе-е-е. Нет.

— Ох, ну ладно. Я в аптеку. Скоро вернусь.

— Ага.

И снова провалилась в сон. Сумбурный, резкий, мелькающий картинками. И опять про него.

Сны о новеньком, похоже, были так же навязчивы, как он сам. Его голос, веселый смех. Сначала шум были тихим, звучал из отдаления, потом стал громче, еще громче.

— Проходи. — Донесся из прихожей мамин голос.

— Большое вам спасибо, Елена Викторовна!

Ой…

— Не стоит, Димочка. — Он звучал уже у дверей моей комнаты. Резко спохватившись, я натянула одеяло на глаза. Нет! Нет! Нет! Она не могла так со мной поступить. — Машенька, будет очень рада.

— Если бы знал, принес бы цветов, апельсинов, не знаю… Что ей сейчас можно?

— Температура только спала. Не знаю, надолго ли. Думаю, кроме внимания пока ничего не требуется. Стучи, не стесняйся.

— Уютно у вас. — Его голос прозвучал очень бодро. И… вежливо. Вот ведь хитрый лис! Интересно, если притворюсь спящей, он поверит и уйдет?

Тук-тук-тук. Дверь распахнулась настежь.

— Машенька, ты как? — Мама приблизилась к моей кровати. — Тут к тебе Дима пришёл. — Села на край, поставила на тумбочку какой-то бутылек. Наклонилась к моему уху. — Могла и познакомить со своим мальчиком, тихушница…

Мальчиком? Ха! Я сделала над собой усилие и выглянула в щелку между одеялом и подушкой. Мальчик стоял на пороге комнаты. Стройный, красивый, высокий. Причесанный!!! Пресвятые угодники! В черной водолазке, скрывающей его татухи вплоть до самых ушей и подчеркивающей линии крепких рук и идеального пресса. Стоял, навалившись на косяк, и обеспокоенно поглядывал в мою сторону. Даже лоб наморщил.

Черт! И как она хочет, чтобы я предстала перед ним в таком виде? С опухшими веками, с гнездом на голове? Надеюсь, мама хотя бы тазик с блевотиной прибрала… Мама-мама, как же ты могла…

— Я сплю. — Жалобно пропищала я из своего укрытия. Сурикова, не думала ли ты, что он поверит, и это заставит его отступиться? Уйти? После такого-то идиотского отмаза?

Конечно нет! И вот уже чей-то приличный вес, сдавил край моей кровати. Рука несмело опустилась на мое вспотевшее плечо, передавая тепло и через толстый слой одеяла. Терпкий запах парфюма распространился по комнате и добрался даже до моего носа.

Замерла. Перестала дышать.

— Буду на кухне, — пропела мама и едва не вприпрыжку побежала прочь.

— Давай, вылезай, — хрипло произнес Дима, когда за ней закрылась дверь.

Ты попала, Сурикова, попала! Лучше помереть прямо сейчас, чем показаться ему в таком виде. Откинуть копытца. Дать дуба. Почить вечным сном. Испустить душу. Блин-блин-блин-блин!!!