19. Рассвет на двоих

Мила проснулась от противного холода, поежившись, девушка еще несколько долгих секунд пыталась понять, где она и хоть немного прийти в себя. Моргнув, позволяя глазам привыкнуть к темной комнате, освещаемой едва проникающим сквозь тонкие занавески, мягким лунным свет, Мила оглянулась вокруг, обнаружив, что в спальне она совершенно одна.

Сначала девушка облегченно выдохнула, но вскоре огромной волной цунами на нее обрушились воспоминания о том, что произошло. Она поверить не могла в то, что позволила, растеклась лужицей перед этим…да она даже не знала, как его назвать. И хотела бы Мила, очень хотела бы, сказать, что он вынудил ее, воспользовался, но это означало солгать самой себе, потому что никто ее не заставлял и в общем-то, засопротивляйся она более рьяно, Саша бы остановился.

Это Мила знала наверняка, как и то, что ей никогда в жизни не было так хорошо, никогда она не испытывала ничего подобного. Разве что в ночь после свадьбы, когда она точно также не сумела дать отпор, а молча плавилась в руках мужа.

И Миле стало обидно и жутко стыдно, потому что не должна была она позволять и вообще всего этого не должно было случиться. Все, чего теперь желала девушка — сбежать отсюда подальше и от себя тоже сбежать. Потому что дура. Потому что не сумела обуздать собственные инстинкты, собственную животную похоть.

Господи, да что же она натворила? Как ей в зеркало-то теперь смотреть? Она так рьяно сопротивлялась этой свадьбе, так люто ненавидела даже саму мысль об этом браке, и что в итоге? В итоге девушка сама отдалась Ракитину, и спасло ее лишь то, что он не стал продолжать. Потому что, положа руку на сердце, и будучи откровенной с самой собой, Мила понимала, что не смогла бы его остановить, не потому что он сильнее, а потому, что ей бы просто не хватило силы воли. Вот такая она слабая на передок оказалась.

И так противно ей стало, так невыносимо мерзко, от самой себя мерзко. И вспоминая собственные стоны, вспоминая, как выгибалась, как металась в агонии по кровати, ей становилось еще противнее. Дура. Дура. Дура.

Милка даже не заметила, в какой момент из уголков ее глаз хлынули слезы. Она не хотела плакать и вообще была не из тех, кто льет слезы, но сейчас просто не смогла остановиться. Ей хотелось исчезнуть, сбежать куда-нибудь на край света и забыть о собственной слабости. В какой-то момент тихие всхлипы переросли в громкие, непрекращающиеся рыдания. Мила даже не старалась быть тихой, обида и отвращение к самой себе поглощали ее с каждой пройденной минутой. Снова стало холодно, закутавшись в одеяле, девушка свернулась в клубочек, словно котенок, пытающийся спрятаться от ветра. Милка так глубоко погрузилась в собственные мысли, что даже не заметила, как в комнате оказался Саша.

И лишь когда он лег рядом, притянув девушку к себе, Мила вздрогнула от неожиданности, понимая, что больше в спальне не одна. Очередная порция стыда и злости на саму себя, не заставили себя ждать. Ну что за дурочка такая? Он не должен был видеть ее такой: слабой и никчемной.

— Мил, ты чего ревешь? — мягко поинтересовался Саша, надавив на плечо девушки и вынудив ее повернуться.

— Ничего, — она попыталась повернуть голову, но Ракитин, сразу же среагировав, не позволил ей это сделать.

Теплые мужские пальцы, сомкнулись на подбородке девушки, жесткая хватка сковала движения. Мила дернулась в попытке вырваться, но все было тщетно.

— Не понравилось? — улыбнулся Саша. Мила не видела его лица, только силуэт, но знала, слышала, что он улыбается. А ей сквозь землю провалиться захотелось. И что это вообще за вопросы такие? Как он может? Ведь знает же, знает, как она к нему относится. Неужели обязательно ее добивать, неужели нельзя сделать вид, что ничего не было. Мила задергалась, словно птичка, угодившая в силки, ловушку, из которой не выбраться.

— Прекрати, Бемби, только силы зря тратишь.

— Отпусти, — процедила девушка, сквозь стиснутые до скрипа зубы. Она не хотела, чтобы Ракитин ее касался и вообще, ей просто необходимо было вымыться, смыть с себя этот день и все, связанное с ним.

— Хватит.

Рычание Саши разлетелось по комнате, эхом отскакивая от стен. Мила вздрогнула от неожиданности и теперь уже вряд ли смогла бы объяснить, как оказалась на коленях у мужчины, плотно прижатой к его широкой груди. Раз и все. Чудеса какие-то, не иначе.

— Зачем ты это, — она снова задергалась. — Зачем ты это сделал? Я же, я…

Мила хотела, правда хотела выдать хоть что-то связное, имеющее хоть какую-то логику, но кроме обрывчатых фраз, с ее губ не слетело ничего определенного. Слова словно разом вылетели из головы.

— Успокойся.

— Я не хотела, и вообще мы не должны были.

— Не должны были что, Мил? — серьезно поинтересовался Саша, а Милка почувствовала, как розовеют ее щеки и была чертовски рада тому, что Ракитин не мог этого видеть. Он совершенно точно издевался, ведь знал прекрасно, что она имела в виду.

— Все это. Это неправильно. Я…

— Тебе ведь было хорошо? — только лишь спросил Саша, а Милка растерялась от такого прямого вопроса.

Она так и не нашлась, что ответить. Ведь если она признает, что ей понравилось, что ничего лучше она в своей жизни не испытывала, ей будет еще больнее. И чувство вины перед самой собой сожрет ее заживо.

— Мил?

Девушка упрямо продолжала молчать, лишь изредка пытаясь освободиться из цепкой хватки. Ну зачем? Зачем он ее мучает?

— Ладно. Давай иначе. Я знаю, что тебе понравилось, я же не слепой и не тупой. Ты позволила себе расслабиться, отпустила себя, а теперь тебя съедает совесть, потому что ты меня якобы ненавидишь, так?

Каждое его слово попадало в цель, Ракитин зрел в корень, но от этого было не легче.

— Бэмби, перестань себя накручивать. Хотеть секса, реагировать на ласки — это нормально.

— Я не хочу об этом говорить, — наконец выдавила из себя Мила, но кто бы ее слушал.

— Придется. Хватит искать проблему там, где ее нет. В конце концов, я твой муж.

— Не по моей воле, — справедливо заметила Мила, в очередной раз уколов Ракитина, но тот, кажется, даже бровью не повел.

— Чего ты ершишься, Мил? Я же видел твою реакцию, ты сколько угодно можешь отрицать, но ненависть не то чувство, что ты ко мне испытываешь. И не надо грызть себя, это ни к чему.

Какое-то время они молчали. Каждый думал обо всем и ни о чем. В какой-то момент усталость снова взяла свое, и Милка мирно засопела на груди мужа, а тот в свою очередь лишь устроился поудобнее, так и не выпустив свое сокровище из объятий. Естественно, ему было неприятно, и в какой-то степени даже больно видеть такую ее реакцию, но он вполне был к ней готов.

Он ведь знал, что просто не будет. Но лучше так, зато рядом с ним, в его руках, чем где-то там, среди ночи, в разбитой машине. Одна лишь мысль, одно лишь воспоминание о той ночи вызывали у Ракитина панический страх. Он мог потерять то, что ценил больше всего на свете.

И пусть последние два года он старательно пытался держаться подальше от предмета своего воздыхания, от девушки, что окончательно свела его с ума, лишив здравого смысла, потому что она вообще не для него была: младше него вдвое, дочь командира — он даже не смел смотреть в ее сторону.

Самым простым выходом было уехать, и он уехал. Согласился на очередное задание, отказавшись от выгодного предложения Багирова занять весьма соблазнительную и желанную многими должность. Изо дня в день Саша видел, как погибают люди, он и сам несколько раз был на волоске от смерти.

Сколько раз он чудом спасался от смерти, сколько раз пули пролетали в нескольких сантиметрах от него. Он и сам сбился со счета. И все же Ракитин упрямо отказывался становиться «штабной крысой», не в обиду генералу Багирову, конечно. А в тот вечер словно прозрел, осознав очевидное. Вот оно — то, ради чего он жил. И не стань этой маленькой занозы в его заднице…нет, он даже представить ничего подобного не мог. Она здесь, в его руках.

Погруженный в собственные мысли о прошлом и будущем, Саша так и не смог уснуть, а когда вдали засверкал рассвет, он и вовсе отказался от мысли вернуться ко сну.

Ракитин взглянул на притихшую у него на груди жену, напоминавшую ему маленького ангелочка, впрочем, именно ангелом она для него и была. Лишь благодаря мыслям о ней, он возвращался живым, просто чтобы увидеть ее еще разок.

— Мил, — Ракитин слегка тряхнул девушку. — Мил, просыпайся.

Нехотя разлепив веки, девушка непонимающе уставилась на мужа. Как? Она что, опять уснула? Милка проснулась в считанные секунды, ругая себя и одаривая не самыми лестными эпитетами Сашку. Про себя, конечно. Возмутиться вслух она не успела, Ракитин не дал.

— Вставай, покажу кое-что, — улыбнувшись, он бережно переложил девушку на кровать, а сам поднялся. — Одевайся, — бросил он, подав ей одежду.

Мила не понимала, чего он от нее хочет. Только глазами хлопала, но противиться не стала, видно не отошла еще ото сна в полной мере. Натянув на себя спортивные штаны и футболку, девушка вопросительно посмотрела на Сашу.

— Надень, — Ракитин сунул ей в руки свою ветровку, в которой Мила, пожалуй, могла бы утонуть. — Пойдем.

Она последовала за ним, сначала из комнаты, потом из дома. Обойдя строение, они остановились у задней стены дома, к которой была приставлена не вызывающая особого доверия, старая деревянная стремянка. Мила снова взглянула на мужа. Взгляд ее говорил за нее.

— Полезай, — ошарашил ее Сашка.

— Ты в своем уме? — округлив глаза, Милка покрутила пальцем у виска. Нет, у Ракитина точно не все в порядке с головой, контузия, не иначе. — Я никуда не полезу.

— Просто доверься мне, ладно? — все также спокойно продолжил Саша. — Ну.

Сложно сказать, что повлияло на девушку, в тот момент она не задумывалась, тяжело вздохнув, Милка все же начала взбираться по стремянке на крышу. В общем-то она ничего не теряла, а сил спорить у нее просто не осталось. Оказавшись на крыше, девушка сделала неуверенный шаг, носочком проверяя строение на прочность. Тем временем Сашка тоже преодолел препятствие и теперь находился в непосредственной близости от жены.

— Ну чего ты испугалась? Иди вперед, — улыбнулся он.

— А она не развалится? — недоверчиво покосившись, спросила девушка, чем вызвала у Ракитина смех. — Чего ты смеешься?

— Мил, крыша прочная и относительно новая, — заверил ее Саша, а потом добавил серьезнее: — я бы ни за что не подверг тебя опасности.

Кивнув, девушка сделала еще несколько шагов и теперь замерла на месте, удивленная до глубины души. Она наконец поняла, зачем он ее сюда привел. Как она могла забыть? Да нет, быть не может. Это не может быть тот самый домик. Она же помнила его другим, или не помнила? Сколько ей было? Девять? Десять? Перед глазами пронеслись давно забывшиеся воспоминания о том чудесном, наверное, самом лучшем для нее лете. Много лет назад она уже бывала здесь, на этой самой крыше. Вместе с папой и Сашкой, но чаще только с Сашкой. Они встречали рассвет — особенно прекрасный с той высоты, на которой они сейчас находились.

Ночь уступала свои права предрассветным сумеркам. Взору открывался новый мир, все яснее становились очертания деревьев и домов, небо на востоке светлело, и все вокруг просыпалось. Что может быть более волнующим и завораживающим, чем наблюдать медленное рождение нового дня, нового солнца? Мила завороженно смотрела куда-то вдаль, туда, где только-только становился ярче диск солнца. Ее переполняли чувства, сердце заколотилось как ненормально, грозясь выскочить из груди. Как она могла забыть? Она ведь так любила рассвет в детстве. Когда из ее памяти успели стереться столь важные воспоминания?

Оглянувшись, она посмотрела на Сашу, тот стоял улыбаясь в паре шагов от нее. У Милы ком в горле встал, она даже забыла, как дышать, настолько была поражена. Нет. Он просто не мог об этом помнить. Разве ему не было все равно? Ведь даже она забыла. Господи, а ведь в детстве она часами могла говорить о рассвете, надоедала бесконечной болтовней. А Сашка слушал ее детские бредни, с умилением наблюдая ее по истине детский восторг.

— Ты…ты помнишь? — не веря спросила девушка, все еще пребывавшая в шоке.

— Конечно, я помню, Мил, разве могу я забыть твою многочасовую болтовню, — рассмеялся он, а Милка даже не обиделась. В этот раз.