— 48 —

Серый утренний свет просачивается сквозь щели в жалюзи, разрезая полумрак комнаты на тонкие пыльные полосы. Воздух в спальне кажется тяжёлым, застоявшимся, пропитанным запахом гари, который, по всей видимости, не смыть никаким мылом, и ароматом нашей общей лихорадки. Мы не спали. Как можно спать, когда мир за окном всё ещё догорает, а внутри нас разверзлась пропасть?

Я лежу на спине, раскинувшись на измятых простынях. Моё тело ощущается чужим — оно ноет от усталости, но каждый нерв оголён, как сорванный провод под напряжением.

Савелий здесь. Он находится в ногах кровати. Я чувствую его горячее дыхание на своей коже раньше, чем прикосновение. Его губы мягкие, но настойчивые, прижимаются к моим щиколоткам. Медленно, с какой-то пугающей торжественностью, он поднимается выше. Поцелуй в изгиб ступни, в тонкую кожу над пяткой. Мои пальцы судорожно сжимают простынь.

— Савва... — шепчу я, и мой голос тонет в тишине комнаты.

Он не отвечает. Его уста находят мои колени, обжигая их холодом и жаром одновременно. Я смотрю на него снизу-вверх: его плечи напряжены, в каждом движении чувствуется та самая сдержанная сила, которая пугала меня в Пьеро и которую я так отчаянно жажду сейчас. Я знаю, кто он. Знаю, на что он способен. И это знание не отталкивает меня, оно заставляет кровь бежать по венам быстрее, превращая мой страх в чистую, неразбавленную одержимость.

Савелий рывком притягивает меня за бёдра к себе, и я оказываюсь на самом краю. Он не дает мне опомниться. Мои ноги взлетают вверх, ложась ему на плечи. Этот жест грубый, собственнический, он выбивает из меня остатки воздуха. Савелий смотрит на меня в упор, и на мгновение я вижу в нём отражение моего «милого мальчика». Но уже в следующую секунду там появляется темнота, глубина и обещание полной капитуляции.

Его широкая ладонь ложится на моё горло. Не сдавливает, но я чувствую тяжесть его власти. Его большой палец упирается в мою челюсть, заставляя меня слегка закинуть голову.

— Ты моя, Мила, — хрипит он, вибрируя голосом у меня под кожей. — Слышишь? Даже если ты меня ненавидишь. Даже если ты захочешь меня убить. Ты — моя.

Он подается вперед, сминая мои губы в жестком, требовательном поцелуе. В этом нет ни капли нежности, только отчаянная жажда обладания. Одной рукой он фиксирует мои запястья над головой, переплетая свои пальцы с моими, лишая меня любой возможности сопротивляться. Полная изоляция движений. Я заперта между его телом и тяжестью его воли.

Когда он входит в меня, я выгибаюсь навстречу, заглушая протяжный стон в его плече. Между нами идет битва, в которой мы оба проигрываем. Каждое его движение — мощное, выверенное — отзывается во мне электрическим разрядом. Он удерживает мои ноги на своих плечах, заставляя меня раскрываться перед ним до предела, до самой сути.

В какой-то момент Савва дотягивается до тумбочки и достает тонкий шелковый галстук, который бросил там ночью. Не прерывая ритма, он набрасывает его мне на глаза, лишая меня зрения. Мир исчезает. Остаются только звуки: его рваное дыхание, скрип кровати и влажный шелест наших тел. Лишенные зрения, чувства обостряются до предела. Я ощущаю каждый мускул его тела, каждое мимолетное касание его губ на моей шее.

— Проси меня, — шепчет он мне в ухо, прикусывая мочку так сильно, что я вскрикиваю. — Скажи, чего ты хочешь, моя Бабочка.

Я теряю связь с реальностью. Я больше не Мила, я — сгусток чистого желания. Мои бедра сами собой подстраиваются под его темп, я ищу его близости и умоляю его не останавливаться.

Он меняет захват на моем горле, теперь чуть плотнее, контролируя каждый мой вдох. Это опасная игра на грани, но именно эта грань сейчас делает меня живой.

Судя по звукам, Савва берет со столика стакан с ледяной водой, что принёс недавно с кухни, и делает глоток, а затем прижимается своими ледяными губами к моей пылающей коже на груди и животе. Я содрогаюсь от резкого перехода, и это становится последней каплей.

Волна оргазма накрывает меня внезапно и сокрушительно. Я кричу, впиваясь ногтями в его спину, не думая о ранах, которые там скрыты. Савелий рычит, теряя свой хваленый контроль, и выплескивается внутри меня, прижимаясь всем телом, словно пытаясь слиться со мной в одно целое.

Мы лежим, сплетясь руками и ногами, в то время как солнце за окном поднимается всё выше. Галстук сполз с моих глаз, и я вижу, как на его шее пульсирует жилка.

— Я не отпущу тебя, — тихо говорит он, утыкаясь лицом в мои волосы. — Никогда.

Я закрываю глаза, чувствуя, как его сердце бьется в унисон с моим. Мы оба сегодня превратились в пепел. Но, возможно, из этого пепла мы сможем построить что-то новое. Или окончательно сгореть вместе.

— Что ты почувствовал, когда… Когда впервые это делал? — утыкаюсь носом в изгиб шеи, ловя губами, бьющуюся под кожей, вену.

— Мне было восемнадцать, когда отец Марка впервые нас привёл на игры, — нехотя отвечает он, выстукивая пальцами замысловатый мотив на моей спине. — Мы не особо выкупали по началу, что там такое происходит. Но это казалось будоражащим… Представь двух молокососов, на глазах у которых ползают полуголые девицы и вытворяют такое, что не часто увидишь и в порнухе…

— А когда ты понял…?

— Целиком осознал, когда мой первый «проект» разревелась, стоя передо мной на четвереньках, когда увидела пишущую камеру…

Горло стягивает от неприятного горького ощущения.

— И что…?

— Я отказался, естественно, на тот момент от испытания… Именно тогда мне и показали, что отказываться не стоит. Собственно, тогда же я и узнал, что могу не дышать под водой ровно тридцать две секунды… Потом начинаю захлебываться, — в комнате повисает напряженная тишина. — Девушка, если тебе интересно, тоже больше не сопротивлялась. Её подсадили на «колеса». Остальные, у кого появлялись мысли о бунте, быстро понимали, что лучше попытаться расслабиться и получить удовольствие, чем быть овощем, что не принадлежит себе ни мыслями, ни телом… Но, некоторые, кстати, вовсе не были против запрещенки... Парни специально выбирали таких, чтобы было проще.

— А твои родители, — нервно прикусываю губу, осознавая, что задеваю больную тему. — Отец… Он тоже в этом участвовал?

Между нами повисает долгая тяжелая пауза.

— Не знаю, — ровно отвечает Савва. — Я пытался узнать у отца Марка, но имя моего собственного для него что-то вроде красной тряпки для быка…

Спокойствие нарушает резкий звук сигнала смартфона.

— Да, — недружелюбно рявкает Савва.

— Я тоже не рад тебя слышать, — доносится из динамика приглушенный голос Марка. — Жду тебя у себя, надо обсудить, как себя вести. В двенадцать часов нас ждут в участке, мне только что сообщили о гибели отца.