Глава 9

Петербург. Зимний дворец.

2 февраля 1725 года.

Христофор Антонович Миних не был похож на те парадные портреты, которые я помнил из своей прошлой жизни. Там он изображался лощеным вельможей в пудреном парике и латах.

В реальности же переде мной должен был предстать жесткий, желчный прагматик, пропахший не французским парфюмом, а строительной пылью и порохом. Как человек, немного изучавший историю Петербурга, я прекрасно знал: в какой-то момент, в будущем, именно инженерный гений и упрямство генерала Миниха спасут этот стоящий на болотах город от полного уничтожения водой и временем. И сейчас этот инженер был нужен мне как воздух.

За плотно закрытыми окнами кабинета шумел холодный ветер с Невы. Я смотрел в темное стекло, но думал не о погоде. Я думал о городе, который лежал за этими окнами, и о человеке, который сейчас должен был войти в эту дверь.

В той, другой истории, которую я знал, моему наследнику — юному Петру II — оказалось достаточно просто перенести столицу обратно в Москву, чтобы Петербург мгновенно обезлюдел. Впрочем, теперь я этого не допущу: мне предстоит лично заняться обучением мальчишки и форматировать его мировоззрение.

Но я помнил факты: стоило двору уехать, как деньги на содержание города на Неве поступать перестали. Формально по бумагам средства выделялись, но оседали в карманах Меньшикова и его клики. Улицы новой столицы тогда быстро заросли бурьяном в человеческий рост, каналы начали мелеть, а деревянные набережные — гнить и обрушаться в воду.

По-хорошему, нужно было, как в той пословице еврейского раввина с ножом, семь раз отмерить, один отрезать. Так ли необходим город в тех топях, на которых построен Петербург. Но если уж столько сил и средств было вложено, то все, отступать некуда, преступно забрасывать город.

Именно Миних в те годы невероятными усилиями, выбивая средства из пустой казны и привлекая к работам кого только возможно, спас Петербург от превращения в обычное болото. Когда Анна Иоанновна вернула столицу на Неву, город стоял. Да, он был в запустении и не имел того блеска, что при Петре Первом — хотя, откровенно говоря, находясь здесь сейчас, я и при самом Петре особого блеска не наблюдаю, сплошная стройка и грязь — но город продолжал жить.

Тяжелая дубовая дверь отворилась. Корней Чеботарь, уже вживаясь в новую роль моего личного стража, молча пропустил посетителя внутрь и плотно прикрыл за ним створку. При этом сопровождал Бурхарда Кристофа фон Мюнниха цепким взглядом. Ну или Христофора Антоновича в русской традиции.

Миних остановился в нескольких шагах от стола. Относительно молодой, сухопарый. В этой своей угловатой жесткости они с Чеботарем были даже чем-то похожи. Но главное сходство читалось во взгляде.

Миних смотрел прямо, уверенно и абсолютно без подобострастия. Это был спокойный, оценивающий взгляд профессионала. Мне, Грахову, такое нравилось. Ему, Петру Алексеевичу, не очень. Вот только изрешеченное сознание царя было слабым.

В своей прошлой, современной жизни я прекрасно изучил этот типаж. Когда приходишь в крупную компанию с жестким аудитом, а затем берешь управление в свои руки и начинаешь чистить кадры, люди реагируют по-разному.

Большинство трясется за свои кресла. Но всегда есть узкая прослойка тех, кому объективно есть куда уйти. Это штучные специалисты, которые знают себе цену. У них нет страха перед начальством, в их глазах нет заискивания, а иногда проскальзывает и профессиональная спесь. Уволь их сегодня — и завтра они будут работать у конкурентов на больших окладах.

Именно на таких людях держится реальное дело, а не на тех, кто трясется за теплое место. И с такими специалистами всегда нужно уметь договариваться. Систему они не ломают, они просто требуют четких правил игры. И я за правила, за систему.

— Ваше Императорское Величество. По вашему повелению прибыл, — сухим, деловитым тоном доложил Миних.

Его голос звучал ровно. Хотя на его месте стоило бы проявить хоть каплю удивления. На данный момент этот инженер в генеральском мундире еще не стал знаковой фигурой в иерархии Российской Империи. Более того, у него был серьезный конкурент по ведомству — мой крестник, поручик-инженер Абрам Ганнибал.

Ганнибал — это отдельный актив. Я планировал на первое время свести их с Минихом вместе, поручить совместную работу над инженерными проектами, чтобы притерлись, а затем развести по разным направлениям. У меня на Ганнибала были свои, более масштабные планы.

В нынешней России критически мало образованных людей с системным техническим складом ума. А тех, кто при этом исполнителен и готов работать с энтузиазмом, можно пересчитать по пальцам. Разбрасываться такими кадрами — преступление.

Для меня до сих пор оставалось загадкой, почему в той, оригинальной истории выдающийся инженер Петровской эпохи Ганнибал так быстро потерялся после смерти Петра Великого. О нем почти не осталось значимых упоминаний в больших государственных делах. Ссылка была? Не знаю.

Впрочем, как и об изобретателе Нартове, которого в реальности просто сослали в Москву, а позже в Кронштадт, максимально урезав полномочия и финансирование. Я не собирался повторять этих ошибок.

Я окинул стоящего передо мной Миниха внимательным взглядом. Строгий мундир, прямая спина. Никаких лишних движений.

— Готов ли ты приложить все свои усилия и знания на то, чтобы служить мне верой и правдой, и Отечеству русскому? — спросил я, чеканя каждое слово в наступившей тишине кабинета.

Разумеется, иного ответа, кроме утвердительного, я и не ждал. Иначе в чем вообще был бы смысл нахождения Христофора Миниха здесь, в России? Такие фигуры, как он — инженеры топ-уровня, прагматики и строители империй — без труда нашли бы себе теплое место при дворе любого европейского монарха. Он приехал, вернее остался, когда Петру представили молодого саксонца и царь дал ему службу, за масштабом. И я собирался дать ему этот масштаб, от которого у любого нормального человека затрещала бы голова.

— Даю тебе сроку два месяца. А лучше — меньше, — голос мой звучал сухо и размеренно, словно удары метронома. — К этому времени ты должен положить мне на стол развернутые соображения по развитию Петербурга. Кроме того, я жду от тебя подробный трактат о создании регулярных инженерных войск. Как их формировать, чем вооружать, и главное — как и чему учить.

Миних слушал, не шевелясь. Я выдержал паузу, позволив первой волне информации осесть, и тут же накрыл его второй:

— Сегодня же тебе выпишут бумагу за моей личной печатью. С ней ты можешь открывать ногой любые двери и требовать любые сметы, чертежи и помощь. И пусть только кто-нибудь посмеет тебе отказать или утаить бумагу — гнев мой будет страшен, клянусь в том. Далее. В Петербурге должна открыться Академия наук — бери это под свой инженерный пригляд. Все к тому готово, профессора едут в Петербург. Но того мало… Так что последнее: готовь проект создания двух Шляхетских корпусов. Армейского, с обязательным и глубоким изучением инженерии и артиллерийского дела, и Морского, куда надлежит свести все эти навигацкие школы и роты, в коих ныне царит форменный бардак и беззаконие.

Я замолчал, внимательно изучая стоящего передо мной человека. Я читал о Минихе. Любой, кто хоть немного интересовался историей восемнадцатого века, знал, что этот не до конца обрусевший немец, принял бы православие, так и вовсе нашим был бы, отличался абсолютной, почти каменной невозмутимостью. Вот и сейчас он стоял передо мной — высокий, чуть ниже меня ростом, застегнутый на все пуговицы, с лицом, высеченным из серого гранита.

Но я был человеком из будущего. В своей прошлой, корпоративной жизни я провел сотни жестких переговоров и прекрасно знал, что такое «язык тела». Я умел читать микромимику — те едва уловимые, рефлекторные движения, которые выдают истинные эмоции собеседника, как бы тот ни старался их скрыть.

Масштаб задач, которые я только что вывалил на него одним махом, впечатлил его до глубины души. Миних изо всех сил держал лицо, но я заметил, как дрогнули желваки на его скулах, как на долю секунды расширились зрачки, а пальцы, прижатые к швам мундира, чуть напряглись. Он осознал вес брошенной ему империи.

Но я не помню ничего, к чему прикасался Миних в иной реальности, и чего он не сделал. Там только темная история войны с турками, но Крым же был взят. Оставлен, но взят. Остается верить, что этот педантичный исполнитель не подведет. Ну и я помогу достичь нужного результата.

В кабинете повисла долгая, тяжелая тишина. Наконец, Миних медленно набрал в грудь воздух.

— Как говорят на Руси, Ваше Императорское Величество… — его голос прозвучал чуть хрипло, но твердо. — Глаза боятся, а руки делают.

Я едва заметно усмехнулся одними уголками губ.

— Вот и делай, Христофор Антонович, делай! И запомни: мне нужны не только воздушные замки, но и расчеты. Представишь мне два плана. Первый — где нужны большие казенные вливания, но результат будет быстрым. И второй — план постепенный, рассчитанный на годы, более дешевый, но неуклонный.

Миних коротко поклонился, принимая приказ, но уходить не спешил. В его глазах мелькнул холодный, расчетливый блеск амбиций.

— Прошу простить мою дерзость, государь, — ровно произнес он. — Но дабы иметь должный вес в глазах чиновников, я осмелюсь узнать: кто я есть теперь в табели о рангах? Займу ли я место Петербургского генерал-губернатора?

Стреляет высоко. Губернатор столицы — это власть, огромные деньги и влияние, которое до недавнего времени концентрировал в своих руках Меньшиков. Но и спектр задач таков, что тут нужно быть в высоких чинах.

— Пока ты — на испытательном сроке, сладишь прожекты, начнешь воплощение их, станешь генерал-губернатором, — холодно осадил я его пыл, намеренно используя непривычный для этого времени деловой оборот. — Я должен сперва увидеть твои измышления о будущем города. И учти: Петербург топит каждую осень. В своих чертежах ты обязан указать, в какую сторону городу расти, как отводить воду и как строить так, чтобы по весне не вылавливать крыши домов из Невы. Губернаторство нужно заслужить.

Я сел в кресло, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена.

— Ступайте, Христофор Антонович. Не теряйте времени. И вот еще что… Если возникнет затык или кто-то начнет вставлять палки в колеса — дозволяю просить моей личной аудиенции вне всяких очередей. Ступайте с Богом. И знайте — сегодня я дал вам шанс совершить поистине великие дела. Впишете свое имя в историю камнем.

Только Миних вышел за дверь, из меня словно бы стержень вытянули. Я словно бы в тумане отправился в столовую, где меня уже ждали родственники.

После очередной бессонной ночи, проведенной в бумагах и разговорах, грань между сутками окончательно стерлась. Кажется, это был завтрак. Во всяком случае, за широкими окнами столовой уже занимался мутный, серый петербургский рассвет.

Стол был накрыт с имперским размахом, серебро тускло поблескивало в свете свечей, еще не погашенных слугами. Я сидел во главе стола, чувствуя, как от недосыпа немного ломит виски. Напротив меня сидела Екатерина. Сидела… А не должна была. Ее в дверь, она в окно… Не мыленная лезет в потаенные места.

Катька понимала это. Знала, что волю мою не выполнила, но я не погнал ее в зашей силком. Вот и выглядела напряженной, понимала, что играет с огнем. Пышное домашнее платье, тщательно уложенные волосы — и настороженный, почти испуганный взгляд, которым она то и дело ловила каждое мое движение. Она чувствовала изменения во мне, эту ледяную, расчетливую чужеродность, но не могла найти ей объяснения.

Молчание… мною была поглощена телячья отбивная. Я взял салфетку, промокнул губы и, и больше не прикасался к еде, поднял на Екатерину тяжелый, немигающий взгляд. В столовой повисла звенящая тишина. Слуги у стен замерли, слившись с гобеленами.

— Сударыня, — мой голос прозвучал сухо и официально, разрезая уютную атмосферу утренней трапезы, словно скальпель. — Советую вам более не оттягивать время. Сборы прекратить. Вы отправляетесь в Стрельну. Сегодня же.

Да, начинать семейную трапезу с подобного было не лучшей идеей, но встречаться с Екатериной наедине я категорически не хотел. Я опасался, что в приватной беседе она попытается пустить в ход женские чары, слезы или, что еще хуже, выведет меня из себя настолько, что я применю силу. Так что не размякнуть я опасался, напротив, избить женщину, не совладав с Гневом.

А вот так, при свете дня, в присутствии дочерей и слуг — это был холодный, официальный разрыв. Я давал ей понять: мое былое расположение не вернется. Пора уезжать. Уже вчера.

Ее лицо пошло красными пятнами. Катька словно бы в омут окунулась с головой.

— Я вас любила всем сердцем… Я жизнь свою на алтарь… — голос женщины дрогнул, взмыл вверх, и она моментально впала в истерику, театрально заламывая унизанные перстнями руки.

— Ты хочешь, чтобы я применил силу? — негромко, но тяжело, как падающий камень, уронил я. — Любила. Я тебя, без роду и племени, императрицей сделал. И чем отплатила за предобрейшее? Симпатией с Монсом. Все! Пустое это.

Боковым зрением я заметил, как разом подобрались, вжали головы в плечи все присутствующие в столовой. Видимость семейной идиллии разлетелась вдребезги.

— В последнем слове отказываешь мне? А помнишь ли ты, как рыдал слезьми горькими у реки Прут? Как я с Шафировым выручила армию, как…

Она замялась. Да не уж то? Ходили слухи, что не только драгоценности повлияли на подкуп визиря и выход русской армии из окружения. Да ладно… Не буду додумывать разные пошлости. А за ту ошибку Петра можно было бы быть благодарным Екатерине, что исправила и не позволила сгубить и русского императора и всю армию. Но…

— Я не казнил тебя, когда вскрылось твое прелюбодеяние с Виллимом Монсом, — я смотрел ей прямо в глаза, чеканя каждое слово. — Было за что и строже покарать, но я сохранил тебе голову. Однако и жить с тобой под одной крышей я больше не стану. А ну пошла прочь, Катька. Уходи. Лишь присутствие дочерей сдерживает меня от того, чтобы прямо сейчас прилюдно не велеть выпороть тебя до смерти на конюшне.

Я не блефовал, и она это поняла. Ее действительно спасали только испуганные глаза моей старшей дочери, Анны. Младшая, Елизавета, с присущим ей звериным чутьем на опасность, отвернулась к окну и изо всех сил делала вид, что ее здесь вообще нет, что она глуха и нема. А вот Анна Петровна сильно переживала, сжимая в побелевших пальцах край шелковой скатерти.

Екатерина резко, всем своим грузным телом, поднялась из-за стола. Тяжелый резной стул с грохотом опрокинулся на паркет, отброшенный ее задом.

В ту же секунду стоявший у дверей Корней Чеботарь, уже полностью вошедший в роль моей личной тени, подался вперед. Он подобрался, как гончая перед прыжком, и впился в меня немигающим взглядом, только и ожидая короткого кивка, чтобы схватить бывшую царицу за шиворот и силой вышвырнуть в коридор. Два гвардейца из наружного караула за его спиной тоже положили ладони на эфесы шпаг.

Я поймал этот взгляд Чеботаря и едва заметно качнул головой: «Не трогать».

Екатерина стояла, тяжело дыша. Эта женщина уже совершенно забыла, кем была раньше. Забыла, как мыла полы и стирала чужие солдатские портки. Забыла, как, будучи брошенной женой шведского драгуна, пошла по рукам: сначала как военный трофей фельдмаршала Шереметева, затем как подстилка Меньшикова, пока не оказалась в моей постели. Теперь она свято верила в свое божественное предназначение. Она искренне считала себя Императрицей, полноправной владычицей, а не просто удачливой простолюдинкой, вознесенной похотливой прихотью своевольного царя.

Прав был Александр Сергеевич Пушки в своей сказке про рыбаке и рыбке. «Хочу быть владычицей морскою!»

С высоко поднятым подбородком, пытаясь сохранить остатки величественности, эта грузная женщина брезгливо приподняла полы своих тяжелых юбок и молча пошла прочь из столовой. Стук ее каблуков гулко отдавался в мертвой тишине.

Она так и не поняла главного. Не поняла, что наказание для нее могло быть куда страшнее — монастырь, пыточный подвал Тайной канцелярии, плаха. Я сохранил ей жизнь, свободу и комфорт в Стрельне только ради одного: мне нужна была видимость. Царская семья должна транслировать наружу, европейским послам и собственной знати, хотя бы иллюзию цивилизованного, сдержанного расставания. Если бы я начал публично рвать ее на куски, из-за явных недомолвок и крови внутри монаршего семейства тут же возникли бы политические партии. Придворные группировки начали бы грызться друг с другом, плести заговоры и раскачивать и без того не самую устойчивую лодку под названием «Российская Империя». А мне нужна была стабильность для реформ.

Двери за Екатериной закрылись. Чеботарь неслышно поднял упавший стул и поставил его на место.

Я взял со стола серебряный кубок с водой с долькой лимона, медленно сделал глоток, смывая сухость во рту, и перевел взгляд на дочерей.

— Я уже спрашивал, но повторю свой вопрос, — ровным, лишенным гнева голосом произнес я, посмотрев сначала на замершую Елизавету, а затем на бледную Анну. — Если вам есть что сказать мне поперек — говорите сейчас. Но если вы в тайне считаете, что я обошелся с вашей матерью слишком жестоко… знайте: я проявил к ней величайшую милость, на какую только способен государь.

Я поставил кубок на стол.

— Завтракайте. День предстоит долгий.

Повисла тяжелая, гнетущая пауза.

Лишь Петруша, казалось, совершенно не заметил разыгравшейся драмы. Напротив, у мальчишки словно бы прорезался волчий аппетит — опала ненавистной «тетки» (которой, по сути, и была для него Екатерина) явно пришлась ему по душе. Он еще юн, многого не понимает, но в его возрасте мир делится строго на черное и белое. Есть враги, а есть друзья. С Екатериной для него всё было предельно ясно — она враг. А вот со мной он пока терялся, не понимая, в какую когорту записать своего властного и пугающего деда.

Глядя на жующего внука, я невольно вспомнил его отца — царевича Алексея. Если бы дворцовые интриганы во главе с той же Екатериной не обложили меня тогда со всех сторон, если бы не шептали на каждом углу о его предательстве… Если бы я сам не был ослеплен надеждой на то, что у меня подрастает другой сын, Пётр Петрович (которому так и не суждено было выжить) — я бы никогда не поднял руку на Алексея.

Точнее, настоящий Петр не поднял бы. Суровый приговор был вынесен, да, но я уверен — император собирался простить сына своей волей. До смерти напугать, провести по краю плахи, сломать упрямство и заставить впрячься в государственные дела, но оставить жить. А его задушили в тюрьме.

Пора бы уже мне самому научиться иначе относиться к этой истории. В конце концов, это не Я убил своего сына. Однако остаточное сознание прежнего хозяина тела заставляло меня не просто холодно анализировать факты, а испытывать глухую, саднящую тоску.

— Всё ты правильно, батюшка, сделал, — вдруг звонко, разрушая тишину, произнесла Елизавета. — И спаси Христос, что ты не погубил матушку.

Она смотрела на меня широко открытыми, преданными глазами. Прагматичная девка с потрясающим чутьем на победителя. Анна Петровна при этом метнула на младшую сестру такой взгляд, который, может, и нельзя было назвать откровенно ненавидящим, но добротой глаза старшей дочери точно не лучились. Ей эта показная, почти политическая легкость сестры была глубоко противна.

— А хороша сегодня каша гречневая, — ровно произнес я, пытаясь хоть как-то сменить и тему разговора, и свинцовую атмосферу за столом.

Не вышло. Хотя каша действительно удалась. Настоящая, разваренная, с говядиной, утушенной в печи до такого состояния, что мясо буквально таяло во рту. И отбивная была неплоха. А вприкуску с хрустящим соленым огурцом — так и вовсе прелесть, а не завтрак. Такой, что и обеда не понадобится.

Конечно, сейчас я бы дорого дал за большую миску салата из свежих овощей, заправленного хорошим льняным маслом, или оливковым. Но чего нет, того нет, и в этом году вряд ли появится на моем столе.

Надо будет закладывать оранжереи. И не одну. При том, что оставлять нужно и то, что построил Меншиков в Ораниенбауме. Да хоть бы и с десяток оранжерей для выращивания экспериментальных сортов уже известных овощей, а также для адаптации заморских культур.

Намедни мне принесли показать ту самую хваленую картошку, которую Петр привез из Европы… Я сначала подумал, что мне крупный горох в лукошке суют. Немудрено, что подобный овощ совершенно не популярен в народе! Если начать чистить от кожуры клубни размером с перепелиное яйцо, то бабе придется часа полтора убить только на то, чтобы наскрести на похлебку для семьи. Уж больно она мелкая. Нужна жесточайшая селекция.

Дальнейший прием пищи прошел в глухом молчании, исключительно как физиологический процесс насыщения. Никто больше не проронил ни слова. Покончив с едой, я молча поднялся, кивнул дочерям и отправился обратно в кабинет.

Работу никто не отменял.

Как раз к этому часу писари должны были собрать воедино все доступные на данный момент разрозненные материалы по старообрядцам и в целом по миграции населения из России.

Это была еще одна зияющая пробоина в борту Империи, которую необходимо было заделывать прямо сейчас. Проблема, которую власть сама же искусственно и создала на свою голову, устроив религиозный раскол и закрутив налоговые гайки до срыва резьбы.

Я уселся за стол, раскрыл первую сводную ведомость и тяжело вздохнул, вчитываясь в столбцы цифр. Приблизительный масштаб бегства русского тяглового люда за рубежи государства — в Речь Посполитую, в шведские пределы, в Османскую империю — я уже знал. Но документальное подтверждение лишь фиксировало факт: это была настоящая демографическая катастрофа…

И похоже, что я мог открыть ящик Пандоры, начать своими же руками такое общественное сопротивление, что могу и пожалеть.

— Я пожалею, если этого не сделаю, — сказал я, отправляясь на встречу.

От автора:

Он все знал о кораблях и грезил морем, пока неизвестный не предложил ему пари и он оказался в теле Великого князя Константина. 1853 год война начинается. Пишется 9 том https://author.today/work/333355