Глава 3
Петербург.
8 февраля 1725 года.
Я точно злой правитель. И такой… с извращениями. Нет бы палкой по горбу огреть кого, или нос разбить, в тюрьме для профилактики подержать на голодном пайке, а еще и здоровый зуб в свое удовольствие выдрать… То есть, быть, как нормальный русский самодержец, тело которого я и занял.
Нет… Я издеваюсь над людьми по-своему, куда как страшно и жестоко. Я заставляю из учиться элементарному менеджменту. Да чтобы хоть приказы формулировали и цели правильно. Да проблемы могли выявлять, как и пути их решений. Это ведь жестоко? В ранге жестокостей стоит где-то между посадкой на кол и четвертованием.
Иначе я не могу понять, почему такие кислые рожи у собравшихся. Их что убивать будут?
— Итак, господа. Надежда и опора русского Отечества. Начинаем учиться, — негромко, но веско произнес я.
Произнес — и с мрачным удовольствием наблюдал, как мои слова не просто смущают этих закованных в бархат и золото людей, а вгоняют их в густую, почти юношескую стыдливую краску. Воздух в кабинете внезапно стал тяжелым. Высшие сановники Российской империи, седые интриганы, полководцы и министры опускали глаза и нервно теребили кружева манжет.
Как же так? Учиться — им⁈ Людям, чьи имена заставляют трепетать половину Отечества нашего, о которых ведут разговоры в европейских столицах?
В их понимании это было совершенно не по чину. Удел школяров, недорослей да мелких подьячих. Я был абсолютно уверен: скажи это не я, а хоть кто-то другой, посмей он усадить их за парты — и этого смельчака мгновенно заклеймили бы, предали анафеме, открыто послали бы к черту, а вдогонку еще и заплевали бы спину, пока бедолага спасался бы бегством от их тростей и шпаг.
Но учиться их призвал я. Государь. И им оставалось только потеть и молча глотать унижение.
— Запомните одно правило, господа, и всем другим передайте, — я медленно прошелся вдоль длинного стола, заглядывая каждому в глаза. — Век живи — век учись. Если сановник решит, что он стал донельзя мудрым, если перестанет учиться и решит, что достиг потолка — такой человек становится мертвым грузом. Он пропащий. И для империи, и для самого себя. А вы у меня — не пропащие. Я вам пропасть не дам.
Идея собрать класс вот таких вот «элитных учеников» — из хитроумного Андрея Остермана, непроницаемого Алексея Бестужева, сурового Миниха, Девиера, и еще доброй дюжины высших чиновников — пришла ко мне не сразу. Впрочем, учитывая тот бешеный ритм, в котором я начал жить и перекраивать страну, по местным меркам я принял это решение просто молниеносно.
Здесь, в восемнадцатом веке, жизнь вообще протекала крайне медленно, размеренно, как патока. Но, вызывая изо дня в день то одного, то другого министра к себе на доклад, я сделал для себя важнейшее открытие. Они не были дураками. Наоборот, это были люди от природы дьявольски умные, хваткие. Организаторские способности у многих из них были развиты великолепно — у кого на интуитивном уровне, у кого выкованы кровью и потом на собственном опыте.
Но им катастрофически не хватало системного мышления, элементарных знаний, а кому и опыта. Но не только своего. Тут я имею ввиду, что нужен опыт чужой, чтобы быстрее развиваться. Вот… На то здесь и я.
Да и после легче будет, когда пои указы и приказы хотя бы будут пониматься исполнителем. Так что учимся…
Они привыкли принимать государственные решения, опираясь исключительно на какое-то свое внутреннее, звериное чутьё. Для меня же, человека из будущего, внутреннее чутье — это лишь эмоциональный триггер. Сигнал, который должен заставить менеджера еще раз поднять бумаги и всё досконально пересчитать. Но это никак не главный и не единственный аргумент!
В остальном же чиновники нынешней эпохи, как по мне, просто не умели работать. Понятие, базисное, с чего вообще стоит начинать трудовую деятельность, «рабочее место», для них не существовало. Чтобы всё было под рукой, чтобы бумаги двигались по регламенту — ничего подобного. Понятия «делегирование» не было в принципе — их подчиненные никогда точно не знали, что, в какие сроки и как именно им делать, пока барин не гаркнет и не ударит палкой. Всё держалось на ручном управлении и страхе.
И действительно, глядя сейчас на сидящего передо мной с хмурым, каменно-немецким видом исполняющего обязанности генерал-губернатора Петербурга, Христофора Антоновича Миниха, я вспоминал знаменитую фразу, которую позже припишут его потомки, вроде бы как сын: «Россия управляется непосредственно Самим Богом, иначе объяснить ее существование невозможно».
Лучше и не скажешь. Пора было это менять. Заменять божественное вмешательство жестким регламентом. Верить в Бога, но и сам не плошать, не увеличивать объемы работы Господу.
— Обратите внимание на стол перед вами, — я прервал затянувшуюся паузу и указал на разложенные предметы. — У вас в руках — карандаши. Вещь редкая, заморская и весьма дорогая. Будьте с ними предельно аккуратны, не грызите древки и не ломайте грифель. Не хотелось бы, чтобы ваше обучение влетало казне в лишние сотни рублей.
Ну первоклашки… право слово. Милые ребятки, которым нужно объяснять прописные истины. Может еще поговорим, что в штанишки не хорошо писать?
Пока я умилялся, сановники с опаской, словно ядовитых змей, брали в руки тонкие графитовые палочки, зажатые в дерево.
— С этого дня порядок такой, — чеканя слова, произнес я. — Если я приказываю что-то записать, расчертить или зарисовать — вы это делаете немедленно. Я буду диктовать, вы будете вести конспект. Конспект изложения. А потом по этим записям вы будете внедрять мои приказы в своих ведомствах шаг за шагом. Без отсебятины, основываясь на том, что здесь прозвучит.
Сказав это, я еще раз обвел тяжелым взглядом притихший кабинет. Богато одетые, увешанные орденами, мужи сидели сгорбившись над чистыми листами бумаги, сжимая драгоценные карандаши потными пальцами.
Я вдруг поймал себя на ироничной мысли: теперь в исторических байках ко всем сумасбродствам и откровенно диким поступкам моего предшественника — стрижке бород, вырыванию зубов плоскогубцами и свадьбам карликов — гарантированно прибавится еще один монарший бзик.
Ибо то, что происходило прямо сейчас в этом кабинете, ничем иным, кроме как изощренным насилием и пыткой, для этих людей считаться не могло. Я ломал их спесь через колено. Я учил их чертить графики.
Для меня, человека из другой эпохи, было физически невыносимо мириться с тем, что происходит. Это не могло считаться нормальным: я, глава государства, ставлю перед аппаратом управления конкретную, казалось бы, прозрачную задачу — и кристально ясно понимаю, что мои нынешние кадры ее просто не решат. Не из-за саботажа или злого умысла. Компетенция не та. Непробиваемая стена невежества и просто непонимания, как что работает и как работать должно.
Причем люди-то передо мной сидели весьма прозорливые, хищные, способные. Я был уверен: достаточно их немного направить, дать базовую систему. Показать, как правильно работать с информацией, как выстраивать рабочий график, как ставить задачи подчиненным и как с них потом требовать. Дай им то, что вдалбливают студентам на любом приличном факультете менеджмента в двадцать первом веке, — и уровень их исполнительности и профессионализма возрастет кратно.
Но в реальности, к моему огромному сожалению, не получается так, что ты просто издал указ — и по взмаху волшебной палочки, как в доброй сказке, всё само собой организовалось. Хотя, признаюсь, первоначально я пытался действовать именно так: рубил сплеча, требуя немедленного результата.
Спесь с меня сбила сама местная бюрократия. Я ведь всегда считал себя очень опытным управленцем, въедливым аналитиком, способным найти иголку в стоге сена и нужную циферку в тоннах макулатуры.
И вот этот «гений сыска» на днях попытался сам вычленить суть из приказных столбцов, чтобы составить для себя удобоваримую аналитическую записку. Я потерпел сокрушительное фиаско. Я просто утонул в их словесных кружевах. Стало ясно: прежде чем требовать аналитику, мне нужно научить своих подчиненных эту аналитику собирать и предоставлять.
Нет, я конечно доведу дело до завершения, аудит будет проведен. Но тут же нужно будет начинать новый, ибо, как я надеюсь, вырастет компетенция исполнителей и статистика может приходить уже более точная, достаточная, чтобы я, наконец, задумался о стратегическом планировании. А не жить так, как сейчас — оперативно, как пожарники тушить пожары, не так чтобы понимая, что там в будущем должно быть.
Я встал из-за стола и подошел к предмету, который вызывал у сановников не меньше трепета, чем плаха. Ученическая доска.
— Итак, господа, начнем мы с вами с самого простого, — произнес я. — Хотя в нашем деле это зачастую самое главное. Нужно уметь находить корень сложности. Или, как мы теперь будем это называть, выявлять и структурировать проблему.
Я резко развернул к ним черную ученическую доску. Доску, к слову, сделали из рук вон плохо — наспех сколоченные доски покрасили какой-то дрянью, так что мел крошился, а стирать его приходилось с большим напряжением сил. Но какую уж успели сделать мастера здесь, в условиях зимы, так еще и во дворце, куда тащить столярные инструменты было не принято.
Я немного покуражился. Взял кусок мела и под напряженными взглядами министров нарисовал на черном фоне угловатую рыбью голову. Мел противно скрипнул.
— Есть скелет рыбы, — спокойным, менторским тоном, как добрый учитель (пока еще добрый), начал я. — Вы все его видели, когда изволили кушать щуку или осетра. Голова, — я постучал мелом по рисунку, — это та самая главная проблема, та сложность, которая прямо сейчас стоит перед вами. А от хребта отходят кости. Допустим, сегодня мы препарируем флот…
Я начал чертить от головы длинную горизонтальную линию хребта, пририсовывая к ней косые «ребра». Диаграмма Исикавы. Знаменитый «рыбий скелет». Я сам всегда пользовался этим инструментом, когда проблема не укладывалась в голове, начинала ветвиться, и нужно было ее жестко визуализировать. Мне это помогало. Должно помочь и им.
— На крупных костях мы пишем главные причины, порождающие проблему в голове рыбы. На мелких косточках — причины этих причин. И так до тех пор, пока не доберемся до самой сути, которую можно исправить одним указом. Зарисовывайте, господа. Думайте. Ищите кости.
Признаться, прошло всего полчаса, а я уже дьявольски устал.
Это только кажется тем, кто никогда не работал с аудиторией, в школе или в университете, что нет ничего проще: если ты сам знаешь предмет, просто выйди и донеси его до учеников. Черта с два. Главное — удержать дисциплину, сфокусировать их внимание, создать саму атмосферу обучения. Если этой атмосферы нет, никакая, даже самая гениальная информация не уляжется в головы. Ни детям, ни уж тем более этим прожженным, состоявшимся, облеченным колоссальной властью мужам.
Они сидели напротив меня, склонившись над столами. Потели, сопели, важно надували щеки, ломали с непривычки грифели карандашей, вычерчивая ту самую диаграмму Исикавы.
Я медленно шел вдоль стола. Картина была абсолютно сюрреалистичной. Полный когнитивный диссонанс. Высший свет империи напрягался из последних сил, чертя палочки, а я, самодержец всероссийский, расхаживал у них за спинами, заглядывая через плечо, как заправский гувернер, проверяя, что у кого получается.
— Христофор Антонович, — обратился я к Миниху, остановившись позади его массивной фигуры. — Я смотрю, что «рыбий скелет» у вас уже начерчен весьма основательно. Какие сложности второго плана для нашего флота вы выявили?
Миних, услышав свое имя, рефлекторно начал подниматься со стула, вытягиваясь во фрунт.
— Сидите, сидите, — махнул я рукой, придавливая его авторитетом к месту.
Я склонился над его листом. И, должен признаться, был искренне удивлен. Из всех присутствующих именно фельдмаршал Миних, этот суровый вояка, но и талантливый инженер, оказался человеком с самым структурным мышлением. Его работа мне понравилась больше всего.
Он не стал писать общие фразы про «волю Божью» или «нехватку удачи». На его косых линиях-костях четким, рубленым почерком были обозначены абсолютно конкретные системные провалы. На мой взгляд, он блестяще определил кадровый вопрос: острейшая нехватка квалифицированных офицеров, из-за чего и проистекает полный беспорядок в личном составе матросов. Отдельной «костью» он выделил отсутствие регулярных боевых и учебных выходов в море — флот гниет у причалов. Ниже шли перебои с целевым финансированием, отсутствие системы принудительной просушки корабельного дуба…
Он начертил почти всё то же самое, что начертил бы на его месте я сам.
Я выпрямился, окинув взглядом остальных «учеников», которые всё еще пыхтели над своими листами, и позволил себе скупую, удовлетворенную улыбку. Из этих людей всё-таки выйдет толк.
— Я со всем соглашусь, Христофор Антонович. Блестящий анализ, — кивнул я Миниху, и старый служака, не привыкший к похвалам за «бумажную» работу, слегка выпятил грудь.
Некоторое время занятия мы потратили на то, чтобы разобрать эту проблему уже коллективно. Министры, поначалу скрипевшие зубами, постепенно втягивались в процесс. В них просыпался азарт. Когда ты визуализируешь врага — а системный кризис это страшнейший враг — с ним становится интереснее бороться.
Плохо, конечно, что на этом импровизированном мозговом штурме не было ни одного представителя от самого флота. Надо было, конечно, выдернуть кого-то из адмиралтейских военачальников и приучать к подобному системному делу именно их. По-хорошему, здесь должен был сидеть сам генерал-адмирал Федор Матвеевич Апраксин.
Вот только Апраксин внезапно и очень «удачно» заболел. И, как мне докладывала Тайная канцелярия, заболел вполне серьезно — прихватило сердце. Неудивительно. Распереживался, старый лис, от того, с каким пугающим, совершенно не свойственным прежнему царю, в его позднейшем, проявлении, методичным вниманием я начал вникать в дела флота. После моей недавней поездки в Кронштадт, где я навел шороху, затребовал реальные списки и пообещал все кары небесные как тем, кто там присутствовал, так и тем, кто уклонился, у генерал-адмирала и случился приступ.
По-человечески старика было жаль. Но во мне сейчас говорил не человек, а антикризисный менеджер. Даже если у Апраксина действительно больное сердце — разве это повод умалчивать о катастрофическом состоянии кораблей? Нет. Логика управления безжалостна: если руководитель не тянет нагрузку, стоит сделать так, чтобы во главе русского флота стоял человек с чуть более здоровым мотором в груди. Кадровые перестановки не просто назрели, они уже перезрели и начали гнить.
Я хлопнул ладонью по столу, обрывая гул голосов. Обсуждение проблемы превращалось в многоголосый хор. Но все мигом примолкли
— А теперь, когда проблему, сложности, выявили, наметили, что нужно решить для достижения цели, поговорим, как ее достигать, — сказал я.
После стер, не без труда, рыбий скелет и стал рисовать вторую часть урока. Скоро я отложил мел, отряхнул пальцы и медленно повернулся к ним.
На доске за моей спиной были нарисованы три квадрата, соединенные стрелками. И всё.
— Вы привыкли управлять так, ну или как Бог на душу положит, — я нарушил тишину, и мой голос эхом отскочил от сводчатого потолка. Я ткнул пальцем в первый квадрат. — Государь изволил выдать казну и повелел: «Построить верфь».
Я провел указкой ко второму квадрату.
— Здесь сидит президент Коллегии. Он берет деньги, часть кладет себе в карман — «на представительские расходы», часть спускает вниз. И говорит: «Стройте, ибо государь повелел».
Конец указки ударил в третий квадрат.
— А здесь сидит голова артели строительной. Который такоже ворует, потом нанимает пьяных мужиков, и через год вместо верфи мы имеем гнилой сарай и слезную челобитную: «Государь, денег не хватило, воля Божья, штормом смыло». Так?
Остерман тонко кашлянул. Миних помрачнел, но кивнул. Бестужев отвел взгляд. Знают они прекрасно, что так оно и делается. И не со зла даже и воруют вроде бы и мало, ибо где много, там даже волю государя не спускают ниже, забирают в наглую все себе. И вот… у новехенького, но уже у разбитого корыта.
— С этого дня, — я шагнул к столу, нависая над ними, — старый мир закончился. То, что я сейчас вам объясню, в будущем назовут «управлением по целям». А для вас это будет… — я усмехнулся, — «Правило четырех гвоздей».
Я снова повернулся к доске и размашисто написал цифру «1».
— Гвоздь первый. Точность. Антон Мануилович, — я резко посмотрел на Девиера. — Если я прикажу тебе: «Наведи порядок в Петербурге», это хороший приказ?
Девиер вскочил:
— Так точно, Ваше Императорское Величество! Будет исполнено!
— Садись. Это дурной приказ, — холодно отрезал я. Девиер рухнул обратно, растерянно моргая. — Потому что для тебя «порядок» — это когда на улицах не режут. Для купца «порядок» — когда мостовая метенная, или к складу проехать можно, мусора нет. А для меня это просто пустой звук. Приказ должен быть измерим. Не «навести порядок», а «сократить число грабежей на треть к Рождеству» или «вымостить три проспекта до первых холодов». У цели должно быть лицо. И так вы повинны приказывать своим людям, дабы осязаемо, проверить можно было и понятно, что делать.
Я написал цифру «2».
— Гвоздь второй. Мерило. Как мы поймем, что дело сделано?
Я посмотрел на Миниха.
— Христофор Антонович, вы просите сто тысяч рублей на фортецию, али на дамбу в Петербурге. Вы отчитываетесь рублями. Мне плевать на рубли. Рубли можно украсть, списать, сжечь. Отныне мерило исполнения — это не потраченная казна. Это число уложенных камней. Число отлитых пушек. Глубина рва в саженях. Вы отчитываетесь передо мной только готовым результатом, который можно потрогать руками. Нет результата — деньги считаются украденными. Со всеми вытекающими, хоть бы и до плахи.
Миних не дрогнул, но его челюсти сжались так, что желваки заходили ходуном. Брюс рядом с ним удовлетворенно кивнул — ученому нравилась беспощадная математика нового подхода.
На доске появилась цифра «3».
— Гвоздь третий. Одна шея.
Я подошел вплотную к Остерману. Тот смотрел на меня снизу вверх немигающим взглядом кобры.
— У Коллегии нет лица, Андрей Иванович. Когда дело провалено, вы говорите: «Коллегия заседала и постановила». И виноватых нет. С сегодняшнего дня у каждой задачи, у каждого проекта, у каждого рубля есть только одно имя. Один человек, который отвечает головой. Если верфь не построена, я не буду штрафовать Адмиралтейств-коллегию. Я возьму за горло одного человека, чья подпись стоит под приказом. Отдать полномочия — сие не значит скинуть с себя ответственность.*
И, наконец, мел вывел цифру «4». Мелок хрустнул и сломался в моих пальцах.
— Гвоздь четвертый. Срок.
Я бросил огрызок мела на стол. Он прокатился по полированному дереву и остановился прямо перед Бестужевым.
— Задача без жесткого срока — это не приказ. Это философская беседа. «Сделать вскорости», «как Бог даст», «к лету» — забудьте эти слова. «Двадцать пятого октября, к полудню». И если двадцать пятого октября в полдень одиннадцать минут задача не выполнена — наступает ответственность.
Я отошел к окну. Представил, что там, за окном сидит оператор и снимает реалити-шоу. И сейчас камера словно взяла общий план: одинокая фигура императора на фоне серого петербургского неба и застывшие вельможи, первоклашки в школе менеджмента, осознающих масштаб катастрофы. Их уютный, вязкий мир круговой поруки и бюрократической безответственности рушился на глазах.
— Четыре гвоздя, господа, — негромко, но так, что звенело стекло, закончил я. — Точность. Мерило. Одна шея. Срок. Именно на эти четыре гвоздя я буду прибивать вас… к вашим должностям. Или к виселице. Кому и гроб заколочу. Зависит от того, как хорошо вы усвоите сегодняшний урок. Может так быть, что гвоздем я открою сундук с многими рублями и чинами и одарю ими вас. Все зависит от вас. Не справляетесь? Отойдите, признайте, чтобы после не сожалеть.
Я выдержал театральную паузу, наслаждаясь их бледными лицами.
— А теперь, господа… открывайте тетради. Начнем разбирать на примерах. Возьмем, к примеру, закупку сукна для гвардии…
Разбирали и другие проблемы, причем по каждому ведомству собранных тут людей. Тех, кого я мыслил в своей команде. И если они начнут работать вот так, или около того, чтобы четко, выверенно, с постановкой правильных задач и сроков… Все у нас получится.
— На этом всё, господа. Можете отложить карандаши.
По кабинету прокатился дружный, едва скрываемый вздох облегчения. Вельможи начали расправлять затекшие плечи.
— Но только на сегодня, — с садистским удовольствием добавил я, глядя, как их лица снова вытягиваются. — Собираться подобным образом мы будем три раза в неделю. Строго. Вы будете приходить с готовыми докладами по своим ведомствам, разложенными по тем схемам, что я даю. И шаг за шагом мы будем разбирать новые приемы для правильного, прозрачного управления вверенными вам людьми и ресурсами.
Я выдержал паузу, позволив им осознать неотвратимость грядущего кошмара, слегка улыбнулся и, уже глядя в угол стола, негромко произнес:
— И еще одно. В следующий раз, господин Бестужев, я настоятельно не рекомендую вам списывать структуру диаграммы из-под локтя у господина Девиера. У вас разные ведомства, Алексей Петрович.
О, как засмущался Бестужев! Это надо было писать маслом. Искушенный интриган, виртуоз дипломатии, человек, способный глазом не моргнув солгать в лицо любому европейскому монарху, вдруг залился густой, пятнистой краской до самых корней напудренного парика. Наверное, если бы я прямо сейчас, при всех, обвинил его в организации многомиллионной коррупционной схемы, он бы так не покраснел. Он бы нашел, что ответить. Но быть пойманным на банальном подглядывании в чужую тетрадку⁈ Это било по самолюбию сильнее кнута. Стыдно. А нечего было списывать.
Чиновники, кланяясь, потянулись к выходу. Я смотрел им вслед тяжелым взглядом, прекрасно понимая: как только за ними закроются тяжелые двери, по дворцу, а затем и по Петербургу поползут шепотки. Будут распускать слухи о том, что государь окончательно сбрендил. Что заставляет седых графов и баронов марать руки мелом и учиться, как неразумных школяров.
Пусть шепчутся. Собака лает, а караван идет. И я, так уж вышло, что в этом караване главный погонщик верблюдов. Вот и буду тянуть свою лямку дальше.
От автора:
Топовая серия про Смутное время на Руси. Год 1610-й! Интриги, заговоры, баталии, поединки — яркая борьба за престол!
Сильный герой, для которого Родина — не просто слово!
Скидки на все книги серии
1-й том здесь — https://author.today/reader/464355/4328843