Глава 6

Петербург.

9 февраля 1725 года.

Как я им ни зачитывал указ о том, что нынче будет не так называемый «Всешутейший и всепьянейший собор», а вполне себе приличный светский прием — как я это себе представлял, в духе екатерининских времен, разве что с легким русским антуражем, — народ всё равно ждал привычной вакханалии.

— Батюшка, а кого ты в этот раз назначишь «игуменьей всея п* ы», а кого наиглавнейшей «пи* опродавщицей»? — явно пребывая на кураже и в предвкушении матерного и пьяного праздника, звонко спросила меня Лиза.

— Елизавета, если я еще раз услышу из твоих уст подобные речи, то прикажу отхлестать тебя по губам… — жестко оборвал я.

Она изумленно распахнула глаза и порывалась что-то возразить, но я пресек это, просто подняв ладонь. Едва не добавил вслух, чем именно могу приказать отхлестать… но вовремя прикусил язык. Нет, это уже перебор. Да и Бутурлин в своих признательных записках описал такое. Не стоит повторяться.

И тут же, с абсолютно непроницаемой, каменной серьезностью — а ведь именно ему я накануне лично диктовал указ об изменении правил ассамблеи! — ко мне подошел Бестужев и почтительно осведомился:

— Кого Ваше Величество нынче соизволит назначить «архиереем жопным»?

Я посмотрел на Бестужева как на конченого дурачка. Впрочем, по петровским же правилам — на самом деле нет — подчиненные перед лицом начальства и так должны были иметь вид лихой и придурковатый.

Зал и анфилады Зимнего дворца тем временем наполнялись. Народ всё ещё собирался, и пока я не видел в толпе ни одного счастливого лица. Разве что кроме сияющей Елизаветы Петровны. Остальные были натянуты как струна, бледны и мрачно сконцентрированы, ожидая привычной пытки. И если даже мой личный секретарь ни черта не уловил тенденций, которые я пытался донести новыми правилами, то что уж говорить о людях, которые этот указ слышали только в чужом пересказе?

— Значит так, Алексей Петрович… — медленно начал я.

И не успел даже моргнуть, как чужое, первобытное естество внутри меня взяло верх. Моя рука метнулась вперед быстрее мысли, стальной хваткой вцепившись Бестужеву в горло.

Складывалось пугающее впечатление, что «мой» царский гнев эволюционирует. Если раньше я хотя бы чувствовал его приближение — перед вспышкой ярости по всему телу словно пробегал разряд молнии, давая долю секунды на реакцию, — то теперь зверь вырывался наружу мгновенно, без предупреждения.

— Вот видишь, что бывает с государем… — обманчиво ласково заговорил я, разжимая пальцы и стряхивая несуществующую пыль с воротника тяжело дышащего Бестужева. — Вот что бывает, когда указы государевы читаешь через строчку. Я же ясно дал понять: всякие обзывательства, кои ранее на ассамблеях были, прекратить и более не пользовать! И никакого богохульства, чтобы не было даже глумливых упоминаний о Церкви нашей Пресвятой!

Я чеканил практически слово в слово тот указ, который издал накануне. И, что характерно, побледневший Бестужев повторял его про себя, беззвучно шевеля губами. Значит, отлично он знает этот самый указ. Дело было в другом.

— Так, Ваше Величество… Кто уж тут кого обижает? — хрипя и потирая помятую шею, залепетал он. — Али стать «епископом жопным» плохо? Всё честь великая…

А потом этот деятель, окончательно придя в себя, начал на голубом глазу доказывать, что и богохульства-то никакого в этом нет. Разве же плохо посмеяться над католической церковью? Они же паписты, еретики! Что им станется? Да и вовсе даже не над католиками смех, а так, над выдуманной, несуществующей церковью ради веселья.

Я слушал этот лепет, и у меня волосы шевелились на затылке. Складывалось стойкое ощущение, что эти люди, привыкшие жить в атмосфере тотального террора, даже не до конца понимают, что происходило на этих гулянках годами. Что это был прямой, идущий катком наезд именно на Православную церковь. Что это было публичное втаптывание людей в грязь, унижение такого запредельного, скотского уровня, что я просто диву давался. И они настолько к этому привыкли, что искренне считали изнасилование собственной чести «великой честью и забавой».

— Никаких «игумений п***ы», никаких «жопных епископов»… А если хоть кто-нибудь посмеет назвать меня «Пахом-пихай-х*й», как ранее называли, — гневаться буду страшно. Вот так всем и передай.

Я рубил эти слова с ледяным лицом, хотя на самом деле глубоко внутри меня трясло от смеха. Хотелось просто заржать как коню. Весело? Да. Безумно пошло? Конечно. Я понимал, что это дико, некрасиво и запредельно жестоко по отношению к людям, особенно с учетом нравов этой эпохи… Но ведь, черт возьми, смешно! Своей первобытной, абсурдной дикостью.

Мне показалось, что юная Елизавета оказалась единственной, кто искренне разочаровался в таком ответе. В ее глазах погас огонек предвкушаемого безумия. А вот Анна Петровна посмотрела на меня с каким-то новым, настороженным уважением. Она вглядывалась в мое лицо, пыталась рассмотреть во мне что-то иное, словно перед ней стоял не я, а совершенно другой человек. Умная девочка.

Царственной четы в зале пока не было. Я рассудил, что, как и полагается по законам жанра, самые главные лица на этом празднестве должны выходить в самом конце. Да еще и вместе, всей семьей — чтобы презентовать себя толпе, показать, что в монаршей фамилии всё монолитно и благополучно. Чтобы ни у кого и мысли не возникло, что трон может остаться бесхозным.

Мне было дьявольски интересно, как люди отреагировали на мой указ и в каком виде они осмелятся явиться. Для меня было стратегически важно понять: возможен ли в принципе симбиоз навязанной моды на европейское платье и наших исконных, русских традиций? Можно ли нащупать эту национальную культурную идентичность?

Я ломал голову, что именно могло бы стать таким связующим звеном. Почему-то на ум пришел кокошник. А что? Западноевропейские диадемы в светском обществе — вполне себе обыденное дело. Сделай эту диадему немного выше, расширь — и вот тебе, по сути, роскошный кокошник.

Впрочем, я легко мог ошибаться, потому как в женской моде не смыслил от слова «совсем». В прошлой жизни я всегда предпочитал одеваться так же, как все: строгим костюмам предпочитал потертые джинсы и удобный свитер. Но дресс-код есть дресс-код, его никто не отменял.

К слову о дресс-коде. Сейчас на мне было то самое, классическое петровское ассамблейное платье — демонстративно заношенный мундир офицера Преображенского полка. Латаный-перелатаный, казалось, сшитый из разрозненных лоскутов, с откровенно протертыми насквозь коленками. Да, я понимал, что в статусе императора это явный перебор и откровенное чудачество. Но я рассудил так: менять абсолютно всё на ассамблеях в один день нельзя. Если я хотя бы внешне буду выглядеть так же безумно, как и раньше, это хоть немного сгладит острые углы и успокоит придворных. Изменяется вокруг меня, но внутри не так, чтобы заподозрить подмену. Мало ли, чего еще удумают. Мол, царь, не настоящий!

Я стоял в полумраке потаенной комнаты и сквозь щель наблюдал, как в зал стекаются люди. Публика была пестрой, многих я даже не знал в лицо. Какие-то иностранцы жались по углам — и это явно были не лощеные послы, а скорее ушлые ремесленники или торговцы. А может, и самые что ни на есть настоящие рядовые матросы европейских судов, взявшие камзолы в аренду и теперь голодными глазами ожидающие, когда их начнут кормить на халяву.

Мужчины были одеты так же, как и всегда на подобных сборищах. А вот женщины, робко переступавшие порог, выглядели уже чуточку иначе. Да, их талии по-прежнему были безжалостно стянуты жесткими корсетами, но поверх этих откровенных европейских декольте чаще всего были накинуты платки. Цветастые, богатые, с искусной ручной вышивкой — возможно, расшитые руками самих этих знатных хозяек… Русская стыдливость отчаянно, но красиво сопротивлялась голой западной моде.

— Как я сам не додумался… — прошептал я себе под нос, рассматривая из укрытия эту диковинку.

Нарядные платки нежно ложились женщинам на плечи и спускались на декольте, деликатно, но надежно скрывая ту самую глубокую ложбинку между грудей, которая обычно так порочно манит мужской взор. С этой деталью женщины разом приобретали какой-то более целомудренный, благородный вид. И это мне определенно нравилось.

А вот с отменой париков я сильно погорячился. Слишком сильно…

Видеть плешивые, бугристые головы своих подданных я оказался эстетически не готов. В лучшем случае это была нелепая, короткая, словно лишайная поросль, а чаще всего черепа были тупо и криво выбриты наголо.

— Алексей Петрович, — процедил я сквозь зубы, не оборачиваясь к Бестужеву. — Поди-ка и особо плешивых награди обратно париками. Пускай сначала волосы нормальные отрастят, а потом уже являются пред очи царя. Нечего в таком непотребстве разгуливать…

Дело было в суровой физиологии. Густые волосы хоть как-то скрадывали следы свирепого псориаза или глубокие рытвины, оставшиеся от пережитой оспы. Теперь до меня дошло: возможно, сами парики первоначально и вошли в моду именно для того, чтобы прятать под ними все эти жуткие нарывы, гнойники и язвы на головах и шеях блестящих придворных.

Так что да, с париками вышел промах. Уж лучше пусть потеют в напудренной шерсти, чем демонстрируют мне подобное уродство. К тому же, как я сейчас наблюдал, за густым париком сановник мог хоть как-то спрятаться, почувствовать себя полноценным человеком, а то и писаным красавцем. А сейчас многие из пришедших жались, нервничали и то и дело рефлекторно прикрывали ладонями особо заметные болячки на своих черепах.

В какой-то момент людское море окончательно хлынуло в залы и анфилады Зимнего дворца. Набились так плотно, что я даже засомневался: а где тут вообще прикажете танцевать? Толпа гудела, люди толкались локтями, не в силах разойтись на паркете. Лакеи, которые по моей задумке разносили вино и морсы, не могли протиснуться.

Оно и понятно: многие съехались из дальних губерний. Присутствовать на похоронах прежнего императора дворяне считали своей святой обязанностью, а вот успеть засветиться при воцарении нового — это уже прямая выгода и карьерные возможности.

— Дармоедов убрать. Всю матросню из залов выгнать вон! — жестко бросил я приказ.

Эти заморские гости, в особенности англичане, вели себя отвратительно нагло. Точнее, ровно так, как и было заведено на прежних, пьяных ассамблеях Петра. Они громко гоготали, отвешивали на своем языке сальные, похабные шуточки и откровенно издевались над русскими дворянами, прекрасно понимая, что большинство из наших не знает иностранных языков, а уж английского — и подавно.

Устраивать долгие разбирательства, кто кого там первым оскорбил, я не собирался. Проще вышвырнуть эту пьяную шваль за двери, а потом, если понадобится, огульно обвинить в нарушении государева порядка.

Я с усмешкой наблюдал, как многие гости с нескрываемым, животным ужасом косятся на стоящий по центру зала гигантский кубок. Литра полтора в него влазило точно. Тот самый знаменитый «Большой орел» — штрафная чаша, из которой заставляли выпивать водку до дна опоздавших или в чем-то провинившихся перед царем. Сейчас кубок был налит до краев. И никто из этих оцепеневших от страха людей даже не подозревал, что именно плещется внутри.

— Вели камер-фурьерам объявлять мой выход с семьей! — скомандовал я, отрываясь от потайного глазка.

Стоящий неподалеку Корней Чеботарь нервно переступил с ноги на ногу. Мы, конечно, прорабатывали с ним схему охраны государя в условиях массовых скоплений людей, но это всегда сродни хождению по пороховой бочке.

Да, я ввел жесткое правило: на входе в Зимний дворец изымать всё огнестрельное оружие, оставляя мушкеты лишь у роты почетного караула. Да и шпаги гостям дозволялось носить скорее в виде легких парадных рапир — так, бутафория, звонкое украшательство. Но невидимое напряжение всё равно висело в воздухе.

— Божию поспешествующею милостию, Мы, Пётр Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Князь Эстляндский, Лифляндский, Корельский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель, и Государь Иверския земли, Карталинских и Грузинских Царей, и Кабардинския земли, Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель! — громоподобно, зычным голосом зачитал глашатай, чеканя каждое слово словно по писаному.

— Силен я… — едва слышно прошептал я себе под нос, вслушиваясь в эту литанию.

А ведь если исполнится хотя бы часть тех дерзких планов, что я себе наметил, этот титул разбухнет еще как минимум на треть. Ну ничего, не всегда же его так полно оглашают. Пусть сегодня зачитают всё. Пусть каждый из присутствующих до костей прочувствует, какими коронами и какими бескрайними владениями повелеваю я.

Двери распахнулись. Из потайной комнаты, ведущей прямо в залитый светом тронный зал, вышел я, крепко сжимая руку Петра Алексеевича — моего внука.

Мальчик-наследник под прицелом сотен жадных глаз чувствовал себя явно не в своей тарелке. Было видно, как он изо всех сил старается держать спину ровно. Он до побеления костяшек вцепился в мою ладонь и то и дело затравленно заглядывал мне в глаза — безмолвно искал одобрения, спрашивал, всё ли он делает правильно.

Слава богу, детская психика гибка, словно ивовый прут. Я не питал иллюзий: вряд ли маленький Петр забыл, что именно я, человек, чью руку он сейчас так доверчиво сжимает, стал главной причиной лютой смерти его отца, царевича Алексея. Но, кажется, он просто заставил себя не думать об этом. Спрятал этот ужас в самый темный угол сознания.

Сейчас он отчаянно стремился быть со мной, угодить мне. Во-первых, потому что до животного ужаса боялся разделить участь родителя. А во-вторых… ему просто больше не на кого было опереться в этом ледяном гадюшнике. В таком возрасте даже будущим монархам до слез нужна поддержка: чтобы кто-то обнял, поцеловал в макушку, сказал простое, теплое слово.

И я искренне старался это делать. Время покажет, сыграет ли это свою роль в будущем. Не вскроется ли этот гнойник, не вспомнит ли повзрослевший Петр Алексеевич, что корень абсолютного зла во всей его судьбе до десяти лет — это я. А пока… пока я просто постараюсь быть для него нормальным, строгим, но любящим дедом. Буду учить, хвалить, где заслужит, твердо отчитывать, если что-то не удается, и наставлять на путь истинный.

Следом за нами выплыла Анна Петровна под руку со своим женихом. Для замершего двора их совместный выход станет настоящим громом — живым доказательством того, что свадьба окончательно сговорена. Замыкали шествие сияющая Елизавета и старающаяся не отставать от нее маленькая Наталья Алексеевна.

Ни Катьку, свою нынешнюю жену, ни Евдокию — которая вроде бы как тоже считалась моей законной супругой, ибо в монахини ее постригли насильно (и она до сих пор всем именно так и утверждает), — на это мероприятие я брать не стал. Но я был абсолютно уверен: каждая собака в этом зале уже знает, что недавно я тайно встречался с первой женой.

Едва мы вошли, все придворные слаженно рухнули в глубоком поклоне. К этому моменту гвардейцы уже вычистили зал от подвыпившей матросни, и в помещении появилось хоть немного пространства, чтобы дышать.

— Господа русские, православные! И вы, друзья русского народа, кои служите мне по чести! — остановившись у подножия трона и с высоты оглядывая море склоненных напудренных и плешивых макушек, громко произнес я. Молчать в такой момент было нельзя. — Нынче всё будет иначе. Унижений более вы терпеть не будете! Исключение одно: если только супротив меня или державы нашей злоумышлять начнете, али нерадиво станете относиться к делам своим и государевой службе.

Я сделал паузу, обводя зал тяжелым взглядом.

— Вот тогда — не взыщите. Унижу и растопчу так, что на людях показаться будет стыдно! А в противном случае — нет. Русский человек — это человек вольный! Так оно должно быть. Православие — это не рабство. Православие — это истинная, светлая вера вольных!

Бросив эти слова в замершую толпу, я тяжело опустился на то, что условно можно было назвать троном. По правую руку от меня послушно сел Петр Алексеевич, остальные члены семьи тоже заняли свои места согласно заранее оговоренному протоколу.

Поняли ли они мой посыл? Поняли ли, что я имел в виду, назвав русского человека вольным, а не рабом? Я отчаянно рассчитывал, что этот брошенный в благодатную почву тезис они услышат, и в их умах начнет укореняться простая, но незыблемая истина: нельзя беспричинно пороть и втаптывать в грязь русского человека. Он должен сохранять свои честь и достоинство.

А как же крестьяне? Вот тут-то и крылся главный тайный подтекст сказанного мной. Я пока еще не решался рубить сплеча, но, немного осмотревшись, в самое ближайшее время собирался издать указ, который категорически запретил бы считать любого русского человека холопом. Пусть он крестьянин, пусть даже крепостной — но он не холоп! Он не бездушная говорящая вещь, не личная собственность барина. Он — человек. Да, наделенный куда большими тяготами и зависимый от другого человека, но — не раб!

Если подобного нарратива не будет в Российской империи, то как мы вообще можем требовать, чтобы Европа считала нас вольными людьми и уважала на равных? Если ты сам себя не уважаешь и держишь свой народ за скот, никогда не жди, что тебя будут уважать окружающие.

Я окинул взглядом все еще стоящих в поклоне гостей и петербургских обывателей, махнул рукой и повелел:

— Прием императорский начать!

От автора:

«Бесноватый Цесаревич» попаданец в 1796 год в цесаревича Константина Павловича https://author.today/reader/107865/854887

Заговоры, интриги, война и триумф Российской империи. Цикл из 6 книг.

21:18