Глава 10

Петербург.

15 февраля 1725 года.

— Мне не нужен ты, как исполнитель. Мне нужен профессор, ученый, который станет учить иных экономике, может взяв что-то в науку и от меня. Готов к серьезным делам? — спросил я.

— Какие уж тут дела, государь… — пролепетал он с горечью, словно глубоко обиженный ребенок, у которого на глазах растоптали любимую игрушку. — В прах ты сейчас развеял все мысли мои, что я в трактате том годами выписывал. Всю жизнь мою обесценил…

— А ты подумай своими сединами! — я остановился напротив него, нависая темной глыбой. — Подумай, отчего я на тебя сейчас кричу и трактат твой рву! Да потому, что с иными людьми в этой державе мне вовсе не о чем говорить! Ни Остерман, ни Головкин, ни один мой сенатор-казнокрад и близко не понимает того, до чего ты додумался сам, сидя при лучине! А я — уразумел.

Я увидел, как у старика задрожали губы. В его глазах блеснули слезы — слезы непризнанного гения, которого впервые в жизни услышали и поняли на самом верху. Старческая сентиментальность… она такая.

— Потому нынче и доказываю тебе, как равному, где ты ошибся, — мой голос стал тише, доверительнее. — А где твои мысли можно было бы и усугубить, развить, написать больше и смелее. А еще… я скажу тебе, как что правильно называть. И мы вместе, слышишь, Иван, вместе напишем новый труд. Великий трактат по экономике державы нашей.

Я усмехнулся, глядя на его ошарашенное лицо.

— Да, старик. Все вот это, что ты мудрено называешь «управлением богатством невещественным», всё это отныне будет называться наукой — Экономикой.

А потом начались споры. Долгие, жаркие, выматывающие споры. Мы исписали углями и чернилами несколько листов голландской бумаги. Я вызвал тройку своих писарей. Они быстро и уверенно укладывали наш спор на бумагу. Иван Тимофеевич освоился окончательно. Он понял, для чего его привезли из каземата. Страх того, что самодержец решил им «пообедать», ушел безвозвратно.

Оказалось, что либо немец Блюментрост действительно оказался недурным лекарем, либо старая закалка Посошкова взяла верх, но старичок вдруг оказался поразительно живым и въедливым. Его ум, освобожденный от страха смерти, работал как паровая машина. Он спорил со мной о пошлинах, доказывал необходимость протекционизма, хватался за голову, когда я объяснял ему устройство современных банков и кредитных мультипликаторов.

Спустя три часа я почувствовал, что силы моего реципиента на исходе. Физическая оболочка не отвечала живости и желаниям внутреннего наполнения. Сердце колотилось в горле, перед глазами поплыли черные мушки. Пора было заканчивать.

Я тяжело опустился в кресло, выдвинул ящик стола и достал оттуда толстую тетрадь, плотно исписанную моим размашистым, современным почерком, который я с трудом стилизовал под местную скоропись.

— Бери, — я придвинул тетрадь к нему. — Это мой трактат. Читай его. И напишешь на него рецензию.

— Ре… что, государь? — запнулся Посошков, бережно, двумя руками принимая рукопись, словно святыню.

— Рецензию. Отзыв. Свое честное мнение выскажешь на бумаге. Что тебе понятно из моих мыслей, что кажется диким, а в чем ты бы со мной, как экономист с экономистом, поспорил.

Я посмотрел на его счастливое, измазанное чернилами лицо и добавил жестко, возвращая старика с небес на землю:

— И не нужно больше бояться. Запомни: не будет больше ни тебе, ни семье твоей худа от меня. Но и ты подумай… Пораскинь мозгами, чем теперь твоя семья зарабатывать будет в новом мире. Капитал, Иван Тимофеевич, сам себя не приумножит. Завтра пришлешь людей. Не по нраву мне твой приработок.

Я замолчал, внимательно разглядывая сидевшего передо мной старика. Внешне — мученик за идею. Но мой современный, циничный разум кризис-менеджера не давал мне забыть одну крайне неприятную деталь. Меня сильно смущало то, на чём этот гениальный мыслитель сколотил свои немалые капиталы.

Водка. Великая радость, проклятие и боль русского народа. Иван Тимофеевич не просто размышлял о богатстве нации, был теоретиком экономики. Он еще и промышлял, держал водочные откупы, в том числе и на сам строящийся Санкт-Петербург. Спаивал народ, набивая мошну.

А еще — карты. Азартные игры. При этом официального разрешения на производство игральных карт он так и не получил, но парадокс заключался в том, что «посошковскими» колодами из-под полы играл весь стольный град Российской империи. Да я уверен, что и в Москве контрабандные картонки этого ушлого предпринимателя были в ходу не меньше.

Если так выходит, что мой, весьма вероятно, будущий первый министр экономики промышляет такими… скажем прямо, теневыми и не самыми чистоплотными делами, это нужно прекращать. Жестко и безапелляционно. Государственный казначей не может быть бутлегером и теневым воротилой. Но рубить сплеча я пока не стал. Сначала нужно занять его невероятный мозг работой грандиозного масштаба.

Более того, при обязательном создании университета, а по мере приезда профессуры этот вопрос будет стоять остро, да и по весне уже начал бы строить здание под учебные классы и лаборатории, Посошков должен занять видное место. Факультету экономики быть! Даже если мне придется выкрасть всех виднейших экономистов нынешнего времени в Европе. Ньютон… староват, наверное, или уже того… Он же тоже был экономистом, среди прочего.

Я прошелся по кабинету, заложив руки за спину, и резко обернулся к Ивану Тимофеевичу:

— В скором времени в Петербург прибудет один молодой, но подающий великие надежды профессор математики. Господин Эйлер. А также я привлеку к делу Якова Брюса. И я сам вам помогу, коли время и здоровье мне позволят. Нам всем нужно будет сесть, запереться и математически всё просчитать. До копейки!

Посошков непонимающе заморгал, пытаясь уследить за моей мыслью.

— Внутренние таможни, Иван Тимофеевич. Их отменять нужно. Под корень выжигать! — я рубанул ладонью воздух. — Без этого ни единого доброго развития державы не будет. Это же где такое видано⁈ Чтобы купцу из Астрахани с товаром до Москвы добраться, ему нужно три, а то и четыре внутренние таможни пересечь! И на каждой — мытнику в лапу дай, пошлину заплати, товар перетряси! Сколько дармоедов в мундирах мы при этом содержим на шее у государства и купечества⁈

Я намеренно накидывал ему эти злободневные, глобальные проблемы. Мне нужно было, чтобы голова Посошкова отныне и навсегда была занята именно этими государственными задачами, которые я считал первостепенными, а не мыслями о том, как тайком напечатать лишнюю партию игральных карт.

Старик выпрямился. Его тусклые глаза вдруг ожили, в них сверкнул яростный, почти молодой огонь.

— Я так же мыслю, Ваше Императорское Величество! — горячо, с неожиданной твердостью ответил Посошков. — Да, первые года два казне тяжко придется, зело тяжко. Ибо пополняться она внутренними сборами перестанет. Но с иной стороны посмотри, государь! Платить ораву мытарей нам тоже боле не нужно будет! А купцы… Купцы куда охотнее станут ездить по иным губерниям! Не станут товар гноить да за бесценок внутри своего уезда отдавать. Ведь ныне как? Не только пошлину казне отдай, но еще и каждому таможеннику, каждой собаке цепной, в руку серебрушку сунь, чтоб не придирался!

Я чуть приподнял брови. Это было высказано абсолютно верно, но для его положения — поразительно, убийственно смело. Хотя… пусть не теряет этого настроя. Я точно не из тех правителей, которые ждут только елейного придыхания и лести в своих ушах. Меня суровая правда куда как больше мотивирует. Заставляет работать.

У меня вообще складывалось четкое впечатление, что поведение старика, но с такими прогрессивными для этого времени мыслями, сильно изменилось за этот час. Сперва он дерзил от отчаяния, потом испугался, а сейчас… Сейчас он рубил правду-матку без всякой оглядки. Это был результат внутренней ломки. Старик просто принял для себя решение. Мол, пожил уже немало, лет мне под восемьдесят, можно и помирать. Он ведь действительно шел сегодня ко мне в кабинет как на плаху, как на Голгофу. А раз смерть не страшна — зачем врать перед концом?

— Нынче в казне есть деньги, чтобы покрыть эти временные расходы на переходный период, — сказал я, с огромным, почти забытым удовольствием развивая профессиональную дискуссию. — А если мы еще дадим правильные звания и льготы купцам, да железной рукой приструним аппетиты самих губернаторов на местах… то торговля шибко в гору пойдет.

Посошков подался вперед, вцепившись узловатыми пальцами в подлокотники стула.

— Тут вот еще что, государь… — заговорил он хриплым полушепотом, словно открывая великую тайну. — Твоими указами повинно еще и определить особые места. Места, где торговцам собираться безбоязненно можно! Можно ведь много мытарей по Руси-матушке разогнать, а в крупных городах купцу чужому всё едино петля. Там градоначальник свою серебрушку вымогает, губернатор — свою. А если чужой купец с зерном приедет и цену местным собьет? Так его местные же воротилы на входе в город переймут, товар в реку кинут, а самого до смерти дрекольем побьют! И такое сплошь и рядом бывает! Защита нужна, государь. Места особые!

Он говорил простонародным, весьма примитивным, архаичным языком. Но мой мозг, натренированный на современных экономических теориях, сквозь этот старорусский говор отчетливо слышал совершенно другое.

Я замер, пораженно глядя на растрепанного старика в грязном камзоле. Может, мне это чудится? Но он же сейчас прямым текстом подводит меня к идее создания Свободных Экономических Зон!

По сути, он предлагал организовывать защищенные государством ярмарки. Территории, где моим личным, жесточайшим императорским указом — чтобы навсегда отбить охоту у губернаторов и градоначальников совать туда свое мурло — вводилась бы беспошлинная и свободная торговля! Заплатил в казну за аршин землицы или за лавку фиксированную аренду — и торгуй! Торгуй чем хочешь, как хочешь, и сам назначай цену, без оглядки на местную мафию.

Я вспомнил историю. Именно такие масштабные ярмарки (вроде Нижегородской) только в XIX веке принесут России колоссальный результат, окончательно сформировав внутренний рынок потребления. Примитивный, жесткий, даже ущербный в чем-то, но всё-таки это будет работающий национальный рынок!

А сейчас… Сейчас, в 1725 году, у нас рынка нет вообще. От слова совсем. Страна разделена на удельные экономические княжества, пусть губернии и пусть я назначают владетелей, в экономике они почти что самостоятельные.

Крестьяне живут забитыми, мыслят категориями натурального обмена. Помещики тоже дедовскими, допотопными способами собирают оброк, не желая вкладываться в интенсивное земледелие. Если я сейчас выйду на крыльцо и скажу толпе бояр слова «макроэкономика», «фьючерс» или «свободная торговая зона» — они перекрестятся, решив, что царь-антихрист кроет их каким-то изощренным заморским матом.

— А ведь ты гений, Иван Тимофеевич… — тихо, почти про себя проговорил я, глядя сквозь него. — Мы сделаем эти зоны. Мы дадим им волю.

Замер… как это часто у меня бывает, чтобы даже не понять, а нутром почувствовать правильность решения. Если ничего не коробило, а не екнуло ни в одном месте, даже в моем многострадальном, что ниже пояса, то…

— Так, — сказал я. Голос мой звучал уже не яростно, а скорее с глубоким, хищным удовлетворением.

Я не стал бить кулаком по столу, а медленно, тяжело оперся о полированную дубовую столешницу обеими руками, нависая над собеседником.

— А теперь, Иван Тимофеевич, ставлю тебе боевую задачу. Первая задача: рассчитать до копейки все убытки казны и высчитать, через какое время мы получим чистый прибыток для державы, если уберем все внутренние таможни к чертовой матери, оставив только внешние кордоны. Вторая задача: высчитать и подготовить подробный прожект закона о государственной монополии… Я сказывал тебе давеча, что это за зверь такой. Монополии державы на то, как производить и торговать водкой да иными напитками великой крепости. Откупы твои, Ваня, закончились. Теперь поить народ будет казна, и деньги пойдут на флот и мануфактуры, а не по карманам ушлых дельцов.

Я сделал паузу, видя, как старик судорожно сглотнул, но продолжил давить своим авторитетом:

— И третье. Думай о бумажных деньгах. Ищи в моей библиотеке, привлекай переводчиков, или закажи, коли надо, книги хоть из Венеции, хоть из Генуи — откуда угодно! Мне нужно знать всё о том, как бумажные деньги нынче ходят в северо-итальянских державах. Изучи и изложи мне свое мнение на этот счет. Вот тебе и будут твои «медные» деньги, только не из меди, а из бумаги! Легкие в обороте. И поддерживаться они будут не царским словом пустым, а золотым запасом, серебром, да мощью нашей промышленности. Которую развивать надо, кровь из носу. Прииски мы по весне найдем, в том не сумневайся. Золота и серебра на первое время, кабы сбить наплыв, ибо многие побегут менять бумагу на металл, собьем. Где державными делами, где и экономическими мерами.

Я выпрямился, меряя шагами пространство за столом.

— Идея твоя о том, что держава должна строить множество заводов за казенный счет, а потом раздавать их в руки тем, кто с умом сможет ими управлять — сия мысль мне зело по душе. Это правильный подход. Подумай, с кем из толковых людей сможешь сию идею в жизнь воплотить. Я положу на это дело миллион рублей серебром. Слышишь? Миллион! Но думай и о том, кто управлять будет ими. Вот где кроется гангрена!

Посошков дернулся, словно его ударили кнутом. Много я накидывал ему. Но не все же мне маяться идеями, да не знать, с какого боку к проектам подобраться.

— Но я должен видеть четкий план! — припечатал я. — Где и какие заводы ставить, сколько они дадут, по какой цене, где брать работных людей и сырье. Я должен видеть всё на бумаге, чтобы не вышло так, что казенные деньги утекут сквозь пальцы в никуда, осев в воровских сундуках, а заводов так и не появится.

Я замолчал, давая ему осмыслить масштаб сказанного.

Посошков сидел, вцепившись побелевшими узловатыми пальцами в край своего ветхого камзола, и буквально пучил на меня глаза. Его дыхание сбилось, впалая грудь тяжело вздымалась. На мгновение мне даже стало страшно, что прямо сейчас, на моих глазах, обширный инфаркт или апоплексический удар заберет жизнь этого гения.

Но это был шок совершенно иного порядка.

Этот человек пришел сюда умирать. Он искренне полагал, что его песня спета, что всё, что можно было сделать в этой жизни, он уже сделал. Он считал себя непонятым пророком, чьи инновационные взгляды, жизненно важные для выживания государства, были растоптаны невеждами. Он был оскорбленным мыслителем, брошенным в сырую темницу умирать в безвестности.

И вот теперь… Сначала самодержец безжалостно, как опытный хирург, вскрыл и разгромил ошибки в его труде, затем возвысил, предложив стать соавтором новой экономической доктрины империи. А сейчас царь накинул на его сгорбленные плечи такие колоссальные, титанические государственные задачи, что в один краткий миг из полумертвого арестанта Посошков превратился в одного из влиятельнейших людей Российской империи. Теневого министра финансов.

— Дам тебе охранительную грамоту за своей личной печатью, — продолжил я, тяжело опускаясь в кресло. Дерево жалобно скрипнуло. — А еще приставлю к тебе четырех проверенных гвардейцев-преображенцев. Они помогут тебе «договариваться» с теми, кто нужен. Чтобы и любую нужную книжку из-под земли достать, и вышибить дурь из любого дьяка, если тот будет чинить препоны.

Я устало потер переносицу.

— Если сил нет самому пером скрипеть — прикажи посадить десяток писарей, пусть строчат за тебя. Ты можешь вообще не писать! Ты можешь лишь ходить из угла в угол и диктовать, наговаривать слова, а они пусть в мыле работают. Это их хлеб, а твой каравай — мысли твои и решения! Но результат нужен быстро. В самом скором времени. И учи учеников. То, что услышал сейчас от меня, осмысли и вложи в головы своим последователям. И пускай немедленно возвращаются из Нижнего Новгорода!

Мой голос лязгнул металлом:

— Кто не вернется в столицу за пятнадцать дней, того в Петербурге больше никогда не будет. И поедут они не в свой тихий Новгород, а в кандалах в стылую Сибирь. Уразумел?

Посошков лишь судорожно, мелко закивал, не в силах вымолвить ни слова от потрясения.

— Ступай, Иван Тимофеевич, к себе домой, — я откинул голову на высокую спинку кресла, чувствуя, как безжалостно накатывает физическая слабость больного тела. — И заклинаю тебя: не забывай пить те микстуры, что оставили тебе лекари. Смотри за своим здоровьем в оба глаза. Если мне гвардейцы донесут, что ты ешь вредную еду, да спишь по два часа в сутки — накажу. Лично палкой побью, несмотря на седины.

Я приоткрыл один глаз и посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом:

— Нынче твой разум не принадлежит тебе. Он нужен России. И он нужен мне. Ступай с Богом.

От автора:

Узник Хрустального Шара? Бывший пленник древнего лича? А кто ты без него? Предатель крови⁈ Представитель младшей ветви рода Чародеевых⁈ Хм… А это интересно! https://author.today/work/560243