Глава 2

Петербург.

10 марта 1725 года.

Тема Маши все же затуманилась. И слава Богу. Нет, мы обменялись с ней письмами. И я даже думаю, что они будут интересны для потомков. Красиво писал я, изящное письмо, подтверждающее блестящее образование моей женщины, прислала Мария Дмитриевна Кантемир.

Она была принята при дворе польского короля Августа и этот факт меня сильно напряг. Более известного на всю Европу любителей женщин пока нет, еще не вошел в этом показателе в зенит Людовик XV. Но тут или доверяй, или прекращать отношения.

Так что я в очередной раз прочитал письмо, улыбнулся, позавтракал в грехе, ибо великий пост, а я тайком вареные яйца потребляю. Ну не могу я изменить свой рацион правильного питания. Только-только силы стали возвращаться.

Подумав о том, что мне скучно есть самому, я выдохнул и начал собираться на тренировку.

Облачившись в подобие легкого спортивного костюма (который для местных выглядел, скорее, как странное исподнее), я находился в тренировочном зале. Вытирая со лба пот, я жестко, в полную силу показывал болевые захваты и броски Корнею и шестерым его кандидатам в помощники. Из этой шестерки я планировал безжалостно отсеять половину неуспевающих. Зато оставшиеся станут поистине смертоносными бойцами и надежным костяком моей личной охраны.

Наверное, всё дело было в настойке на бобровой струе, которую я регулярно принимал — именно она делала меня просто двужильным. Откуда иначе бралось столько дикой, бьющей через край энергии? Вспомнить хотя бы недавние дни: когда Мария Кантемир должна была уезжать, мы отложили ее отъезд аж на двое суток. Я банально не мог ею насытиться. Чуть было не забросил к чертям все важнейшие государственные дела, на двое суток практически не вылезая из нашей измятой постели…

Да, легкая общая слабость еще давала о себе знать. И при мочеиспускании внутри порой не то чтобы жгло, но неприятно пощипывало — эхо затяжной болезни. Но всё это были уже сущие пустяки, жалобы почти здорового человека. Само осознание возвращающейся силы нравилось мне, оно буквально пьянило.

Именно поэтому я решил, что пора возвращать тело в тонус и приступать к регулярным физическим упражнениям. Понятно, что о полноценных силовых нагрузках или жестких спаррингах речи пока не шло, но махи, приседания, базовая растяжка и легкая отработка ударов и захватов были мне уже вполне по силам. Пусть не по полтора-два часа, как раньше, в иной жизни, но интенсивные полчаса я должен выдерживать. Без физических нагрузок проживу меньше. А я жить хочу.

— Встать, — негромко приказал я.

Шестеро бойцов, взятых Корнем где только можно, в основном из казаков, поднялись.

Тренировка уже шла. Я смотрел за тем, как потенциальные мои телохранители бутькали друг друга, как они пробовали нейтрализовать того, кто с деревянным ножом. Слабо. Не так, что «эх, размахнись моя рука», но близко к этому. Исключение составлял сам Корней, но с ним мы уже немного занимались, пусть часто и в виде моих устных наставлений.

Ну я и вышел, с полсилы показал. Нет, кунг-фу не было. А вот жесткость и прагматичность — да.

— Вы деретесь, как благородные девицы на балу, Корней, — я прошелся вдоль строя, поигрывая деревянным тренировочным ножом. — Вы привыкли сходиться стенка на стенку. Привыкли махать сабелькой. Мне иное от вас нужно.

Один из гвардейцев, здоровяк по имени Степан, насупился:

— Не взыщи, государь… Но как же можно-то? Ты мне в глаза пальцами ткнул, а потом ногой в срамное место… Это ж подлый бой, разбойничий!

— Подлый⁈ — Я в два шага оказался возле него. Мой рост позволял смотреть на этого бугая сверху вниз. — А убийца, подосланный ко мне с отравленным стилетом, будет вызывать меня на честную дуэль? Он ударит из-за портьеры. В спину. В толпе.

Остальные четверо замерли, как соляные столпы.

— Запомните первое правило! — сказал я. — Никакой чести. Никакой жалости. В прикладном бою нет правил. Есть только одна цель — выбить угрозу за одну-две секунды. Рвите уши, выдавливайте глаза, ломайте колени, бейте в уды, рвите кадыки. Ваша задача — не победить в турнире, ваша задача — чтобы тот, кто достал нож, сдох на месте от болевого шока или потери крови. Поняли⁈

— Поняли, батюшка, — прохрипел Корней.

— Теперь второе. Работа личной охраны. — Я бросил деревянный нож на землю. — Забудьте то, как охраняли государей раньше. Вы идете вокруг меня толпой и пялитесь мне в затылок. Зачем⁈ Что вы там не видели⁈

— Так ведь… блюдем, Ваше Величество.

— Блюсти надо не меня! Я не хрустальная ваза, сам за себя постою! — Я выстроил их на опилках. — Становитесь. Вы четверо — по углам. Ты, Степан — впереди, ты, Федор — сзади. Вы двое — по бокам. Корней — ты моя тень, идешь в шаге от меня справа.

Я встал в центр этого живого квадрата.

— Это называется «ромб». Запомните это слово. Каждый из вас смотрит только свое. Степан смотрит вперед. Федор оборачивается назад. Боковые секут толпу по флангам. Вы ищете глазами людей, которые прячут руки под плащом. Людей, которые проталкиваются сквозь толпу. Тех, у кого безумный взгляд.

Я положил руку на плечо Чеботарю.

— И самое главное. Третье правило. Корней, если из толпы выскочит человек с пистолем или бомбой… Что ты сделаешь?

— Заслоню тебя грудью, государь! Зарублю супостата! — горячо выпалил ветеран.

— Дурак, — ласково сказал я. — Если ты кинешься рубить супостата, второй убийца, которого ты не заметил, спокойно застрелит меня. Твоя задача — не убивать. Твоя главная задача — закрыть меня, но быстро увести!

Я внезапно схватил Корнея за ворот и дернул на себя:

— Слушать мой приказ! В случае нападения вы забываете, что я царь, император и помазанник Божий! Вы не кланяетесь! Ты, Корней, обязан сбить меня с ног. Повалить в грязь. Накрыть своим телом, как и сделал это уже единожды. А остальные смыкают щиты и тащат меня в безопасное место. Заталкивают в карету, бросают за угол, кидают в канаву — плевать! Тело государя должно быть выведено с линии огня любой ценой. А уже потом достаете свои тесаки и режете всех подозрительных на ремни. Ясно?

Они молчали. Сбить царя с ног? Повалить в грязь? В их веке за такое сажали на кол.

— Я спрашиваю, ясно⁈ — мой рык заставил задрожать стекла.

— Так точно, Ваше Величество! — гаркнули шестеро луженых глоток.

— Вот нож. Смотрите, как его можно выбить, — я кивнул на короткую деревяшку в руках Корнея, которой он мне притворно угрожал, изображая уличного татя.

Едва он сделал осторожный выпад, я резко сместился с линии атаки, жестко перехватил его запястье, подбил плечом руку «нападающего» снизу вверх и с силой вывернул ее на излом. Корней глухо охнул и послушно осел на татами, выронив деревяшку.

Не сказать, чтобы рукопашный бой был прямо моей стихией. В прошлой жизни я увлекался им, свято полагая, что эти навыки сильно пригодятся мне на современной войне. И жестоко ошибался. Там — ни разу не пригодилось.

А вот здесь, в реалиях восемнадцатого века, где исход сражения часто решается лицом к лицу, рукопашный бой уступает по важности разве что умению виртуозно колоть штыком. Плотный контакт с противником здесь неизбежен, и пара нестандартных приемов может спасти жизнь.

— Всё, закончили, — тяжело дыша, скомандовал я ровно через полчаса после начала разминки. С меня градом лил пот. — Теперь самостоятельно отрабатываете связки ударов руками и ногами по мешкам. После чего всем умыться и составить порядок дежурств при мне.

Для меня на сегодня нагрузок было более чем достаточно. А вот этим парням, моим будущим универсальным бойцам, предстояло попотеть дольше.

Получив от меня утром базу по военно-прикладному бою, днем они переходили к куда более интенсивным тренировкам. Они не только до одурения закрепляли показанные мной связки, но и брали уроки у выписанного мной испанца — лучшего частного инструктора по фехтованию на шпагах во всем Петербурге. В свою личную безопасность следовало вкладываться основательно, не жалея ни сил, ни казны.

К тому же, глядя на этих крепких, злых до драки парней, я понимал: это не просто телохранители. Это зародыш, основа для той самой диверсионной деятельности, которую я планировал развернуть в масштабах всей армии.

Сейчас в Европе для действий ДРГ — поле непаханое! Ни один враг не ожидает скрытных ударов в тылу, ни одна армия мира еще не имеет специальных подразделений подобного толка. И этим колоссальным преимуществом нужно пользоваться на полную катушку.

И я уже знал, что сказки про казаков сказками в своей основе и являются. Среди них могут быть, конечно, неплохие индивидуальные бойцы, но чаще сего они уступят подготовленному гвардейцу. Пластуны же, так называемые, мной пока не выявлены. Это не значит, что нет. Как раз диверсанты из казаков могут выйти куда как лучше, но уверяли меня, что таковых не имеется. Среди донцов? А среди запорожцев?

Сегодня выдался на редкость насыщенный день. В целом, после отъезда Марии Кантемир я изо всех сил старался перезагрузить голову и не думать о ней. Получалось это, откровенно говоря, со скрипом. Поэтому я намеренно перегружал себя работой — важной, неотложной, изматывающей до предела, чтобы к вечеру сил не оставалось даже на мысли о плотских утехах.

Но новое, могучее петровское естество брало свое. Оно ультимативно, до дрожи в руках требовало женской ласки. И пугало то, что тело жаждало уже не обязательно объятий любимой женщины — ему была нужна разрядка как таковая. Да уж, с такой буйной физиологией мне придется весьма непросто.

Так что я беспокоюсь, как там Мария в Варшаве у Августа, а сам думаю уже потешить свою плоть, чтобы думалось спокойнее о делах государственных, а не о прочем. Но держусь. Пока…

— Как ты, дочка? — тепло спросил я у Натальи Петровны.

Ответ, по сути, и не требовался. На девичье лицо вернулся здоровый цвет, впалые щечки заметно округлились, а отменный аппетит после такой тяжелейшей болезни, как корь, был лучшим признаком того, что молодой организм уверенно поборол заразу.

— Вашими молитвами да заботами, батюшка, — скромно улыбнулась моя умница.

Она сидела рядом со мной за общим столом. Ее заразность давно сошла на нет: насколько я помнил из медицины своего времени, подхватить корь от больного после появления сыпи можно лишь в течение очень короткого срока. А с того страшного дня прошло уже больше трех недель. Так что можно вводить в семейные приемы пищи.

Сегодня Наталья впервые разделяла с нами семейный ужин. На душе у меня пели ангелы, а радость была такой всепоглощающей, что приходилось прикладывать немало усилий, чтобы сдержаться и не сидеть с глупой, счастливой улыбкой на лице.

День вообще выдался крайне удачным. Получилось запустить в производство работающий, с исправленный от «детских болезней» прядильный станок! Начали думать о ткацком. Теперь прямо там, в токарной мастерской, мастера соберут еще двадцать таких же аппаратов. Поставим в Петербурге небольшую фабрику, посмотрим на ее ликвидность и эффективность труда. И, сдается мне, результаты меня весьма приятно удивят.

А за другим концом стола сияла Лиза. У них с Морицем Саксонским случилась такая бурная симпатия, что я даже несколько опешил. Моя златовласая бестия, дочь, показала всё, на что способна, и, видимо, настолько очаровала своего будущего супруга, что тот теперь ходит за ней как привязанный, глаз не отводя.

Мне, как отцу, было даже несколько неловко задумываться, «что» именно она ему там показала. Агенты Тайной канцелярии сбились с ног, но так и не смогли дать мне точный ответ: в девках еще ходит моя дочка, или бурная кровь взяла свое и она уже не вытерпела, нашла возможность согрешить, да еще и в великий пост, с женихом. Сама Лиза на мои хмурые намеки лишь звонко рассмеялась.

— А что, батюшка, — лукаво сверкнула она глазами, — соглядатаи твои хваленые не углядели?

И оставалось лишь мысленно признать: да, не углядели.

Сегодня она ужинала вместе со своим женихом. Зато Карла Фридриха Голштинского — жениха старшей, Анны — за этим столом не было. Пришлось отправить его в родное герцогство. И не одного, а в сопровождении сразу трех русских драгунских полков.

Эти штыки и сабли должны были при необходимости быстро охладить буйные головы тамошних дворян, недовольных подписанием такого кабального для Голштинии союзного договора. Думаю, что там и прусские, может даже и датские, агенты влияния могут воду мутить.

Этот будущий зять должен вернуться через месяц, как раз утряся все дела с вассалами. Как раз закончится Великий пост, отзвенят колокола, и недели через две после Пасхи мы сыграем свадьбы. Сперва выдадим замуж старшую, а затем — младшую.

Что же до неугомонного Морица Саксонского, то я хотел бы к моменту венчания получить четкое понимание: способен ли этот прославленный рубака сделать из вверенного ему полка образцовую боевую силу. Если справится — доверю дивизию и позволю масштабировать его методы обучения на армию.

Удивительно, в какой теплой, почти домашней атмосфере проходил этот ужин.

— А знаете, дедушка, оказалось, что арифметика — не такая уж и скучная наука! — похвастался мне наследник престола, юный великий князь Петр Алексеевич. — Я всё выучил и теперь совсем готов ехать на охоту!

Он еще иногда замыкался в себе, мог посмотреть на меня волчонком. Но детская психика гибкая, отходчивая, так что чаще стал улыбаться Петр Алексеевич. И это хорошо

— Вот пройдет Великий пост, отгуляем свадьбы, и после обязательно съездим в леса, — с улыбкой пообещал я. — И я лично составлю тебе компанию.

Парнишка, конечно, разочаровался. Характер у него был такой: если уж что в голову взбрело — вынь да положь прямо сейчас. Но тут деваться некуда. Императорская семья должна и причащаться, и поститься. Тем более что на носу расширенное заседание Святейшего Синода, и мне к нему нужно подойти так, чтобы ни у кого не возникло даже тени сомнения в том, что русский царь — истинно православный.

Меньше будет поводов обвинить меня в каких-то непотребствах или того хуже — в ереси. Церковники — они хоть и жестко прижаты к ногтю моим предшественником в теле императора, но, как я уже понял, за словом в карман не полезут. Что думают, то в лицо и выскажут.

Между тем дискуссия о судьбе старообрядцев уже вовсю проникла в русское общество. Можно сказать, тут сработало привычное придворное лизоблюдство или же искренняя вера вельмож в то, что что бы я ни делал — всё идет на благо Отечеству.

В высшем свете открыто заговорили о том, что раскольников нужно обязательно включать и в военную машину России, и в ее экономику. Что негоже разбрасываться людьми, когда многие податные и потенциально крепостные крестьяне сжигают себя в скитах, сбегают за пределы державы или прячутся в таких дремучих лесах, откуда государственная машина достать их не может.

И в моей ближайшей команде не осталось никого, кто бы сейчас реально выступал за продолжение гонений на старую веру. Может, еще и потому, что вокруг меня полно немцев, а им вообще глубоко безразлично, какими перстами крестятся русские мужики. Их волнует лишь прагматичный расчет: чтобы рекрутов можно было брать чаще и больше, да выбирать парней покрепче и пооткормленнее, если получится привлечь к этому делу еще и раскольников.

Хотя на рекрутчину я бы так радикально не смотрел. Насильно забритый в солдаты упертый старообрядец будет создавать в армии только проблемы.

— Дедушка! — не унимался Петр Алексеевич. — А ты знал, что в Диком поле, у Азовского моря, можно выращивать много хлеба? Так много, что накормить им всю Россию можно! — с восторгом спрашивал он.

Я лишь довольно усмехался. Антиох Кантемир оказался действительно невероятной находкой. Я даже не предполагал, насколько важным винтиком он станет в системе образования и воспитания будущего русского императора.

Молодой, озорной Кантемир не был тем сухим, скучным наставником, который заставлял бы Петра Алексеевича тупо зазубривать материал. Он объяснял всё наглядно, специально заказывал у художников красочные рисунки и карты.

И при этом они много гуляли: уроки часто проходили прямо во время конной прогулки. Так, пока будущему государю было интересно, он жадно впитывал информацию. Причем не под запись, а просто слушая увлекательную историю. Скучные материи легко усваивались, и тут же разговор мог плавно перетечь на совершенно другую тему — даже слегка запретную, вроде бесед про женщин и любовь.

Но не обходилось, конечно, и без зубрежки. Как, например, с таблицей умножения, которую юный государь всё-таки осилил.

А вот у Посошкова стать столь же интересным наставником не вышло. Экономика и сложные хозяйственные расчеты оказались для Петра Алексеевича таким дремучим лесом, что мне еще предстоит крепко поломать голову над тем, как же всё-таки сделать из этого неусидчивого мальчишки адепта экономического развития страны.

Да, общее настроение за столом, конечно, меня радовало. Но то, что лежало у меня на тарелке — не особо. Гречка, тушеная капуста, горох — это всё неплохо, но как же тоскливо, когда ко всему этому великолепию нельзя добавить тройку сочных куриных котлет, отварную грудку или хотя бы пару вареных яиц! На самом деле, свою порцию животного белка я всё-таки получу: когда вернусь к себе в кабинет, мне тайком принесут вареные яйца. Но как же мне претило есть украдкой, словно какой-то воришка!

— Да, на свадьбу твою, Аннушка, прибудет еще и польский король, — как бы невзначай сказал я, но усмешка моя была адресована Морицу.

Да и Анна прекрасно поняла, что не к ней на венчание потащится польский монарх, а прежде всего ко мне на поклон. Ну и, возможно, захочет повидаться со своим незаконнорожденным сыном.

Мориц как хотел закинуть в рот огурец, так во рту с ним и остался, вызывая задумчивость у Елизаветы таким вот видом ее жениха.

Я не просто пригласил Августа посетить Россию. Я отписался ему настолько жестко, что, по сути, поставил ультиматум: если не приедет, то пусть возвращает России все те деньги, которые мой предшественник вливал в него, практически не считая.

Документы эти в моем кабинете, к удивлению, имелись в полном объеме. Сотни тысяч рублей уходили на откровенный шантаж со стороны польского короля! Мол, буду вынужден выйти из Северного союза и, может быть, даже встать на сторону Швеции в войне, если у меня, конечно, не окажется достаточного количества денег. То сто пятьдесят тысяч стрясет, то двести. И при этом Россия остро нуждалась в этих деньгах.

Петр Алексеевич, как я видел из дубликатов писем, изрядно нервничал, призывал союзника с умом тратить русские субсидии. Но где же это видано, чтобы такую халяву тратили на дела, нужные прежде всего России?

Поэтому в письме я не стал тонко намекать, а прямо заявил, что пора бы начать возвращать долги, которые Речь Посполитая имеет перед Российской Империей. И добавил, что расплатиться можно и чем-то другим.

Например, тем, чтобы Курляндия официально вошла в состав России. Не мытьем, так катаньем, но это будет сделано! И это единственное условие, за которое я готов простить своему венценосному «коллеге» то, что он спускал русские деньги на своих бесчисленных любовниц, ставя на амурном фронте такие рекорды, до которых даже моему любвеобильному предшественнику было ой как далеко.

Европейским политикам уже и так невооруженным взглядом должно быть заметно, что именно я выстраиваю. Голштиния де-факто стала вассальным государством по отношению к России. Курляндия пока еще не совсем наша, но влияние Петербурга в ней уж точно не меньше польского. Если к этому всему прибрать в обозримом будущем еще и Восточную Пруссию, то вплоть до датских проливов всё южное побережье Балтики окажется под нашим исключительным контролем.

И даже больше того: ведь та же Голштиния имеет выход к морю с другой стороны, за датскими проливами! При желании можно будет выстроить логистику в обход узкого балтийского горлышка, перегружая товары посуху. Путь из того же Лондона в Петербург, конечно, увеличится дней на пять, но зато эта транспортная артерия станет абсолютно независимой от чужого флота. И это вполне реальная перспектива.

И я видел, что все это возможно. Но… нам бы решить проблему на юго-западе. Татары собирают новый набег. Доколе?