Глава 6

Перекоп

27 мая 1725 года

Высадка у озера давалась большой кровью. Первые казаки, сумевшие пересечь гнилое озеро вплавь, держась за гривы своих храпящих от ужаса и холода коней, на которых было много соли, едва нащупывали ногами илистое дно, как тут же получали в грудь стрелу или тяжелую свинцовую пулю. Берег встретил их огнем.

Вода вокруг передовых бойцов мгновенно вскипала багровыми бурунами. На какой-то страшный миг показалось, что высадка захлебнется, что татары прямо сейчас, как в тире, хладнокровно перестреляют весь озерный десант, не позволив русским зайти в тыл оборонительной линии Перекопа.

Но из утренней серой дымки уже выплывали неуклюжие, тяжело груженные плоты. На них закрепилась немногочисленная, но смертоносная элита — штуцерники. Точнее прямо сейчас эти воины, с каждым метким выстрелом, обрастали элитарностью. Возможно завоевывали своим мастерством возможность стать гвардией.

Этих бойцов отбирались тщательно, не было ни одного, кто не отличался бы отличным глазомером, солдатской выучкой и дисциплиной. Ну и меткостью, конечно.

И штуцерники не заставили себя ждать. Еще издали, с покачивающихся на воде бревен, они начали методично, выстрел за выстрелом, отрабатывать по скапливающемуся на берегу врагу.

Артиллерии у татар здесь не было. Четыре неповоротливые турецкие пушки сейчас натужно, увязая колесами в солончаке, тащили в сторону озера на конной тяге, но они катастрофически не успевали к началу бойни.

И тут сквозь камыши прорвался главный, самый большой плот. На его носу, расставив ноги и демонстрируя поистине дьявольскую смелость, стоял во весь рост Федор Владимирович Шидловский. Он не прятался не боялся ни черта, ни Бога, ни роя вражеских стрел. Его фигура, возвышающаяся над водой, стала магнитом для взглядов — и своих, и чужих.

Повинуясь взмаху шидловской сабли, с плота ударил слитный, гулкий залп. Штуцерники продолжали свою смертоносную жатву, выбивая десятников и командиров врагов. Немногочисленные татарские стрелки, вооруженные устаревшими гладкоствольными фитильными ружьями, просто не успевали перезаряжаться, чтобы вести плотный заградительный огонь. Видя, как один за другим с пробитыми головами валятся в грязь их соратники, степняки дрогнули. Сначала подались назад задние ряды, а затем с десяток воинов и вовсе бросили оружие и побежали прочь, прочь от этого проклятого берега.

Ну а когда бежит десяток только авторитетный командир может сдержать от бегства сотню. И такого офицера тут не оказалось. Расслабились турки и татары сидеть на Перекопе и не знать войны. Обросли они разного рода маркитантами, устроили целый рынок, который не многим уступал рынку Гизляра, хоть и далеко было ему до того базара, что имел город Кафу.

А в это время из воды, как разъяренные водяные демоны, выходили всё новые и новые сотни казаков. Требовалось закрепиться любой ценой. И воины готовы были эту цену заплатить.

Оказавшись на суше, казаки и немногочисленные приданные Шидловскому роты регулярных войск, тут же падали в грязь, умудряясь использовать туши своих убитых коней как брустверы. Из-за этих импровизированных кровавых укрытий они открывали ответный огонь, страшно мстя за боевых товарищей, чьи тела сейчас качались на волнах Сиваша.

Плацдарм стремительно расширялся. Казаки отвоевали первые сто кровавых шагов вдоль берега. За ними — двести, затем триста. Вражеский обстрел слабел. И только теперь основная масса десанта могла сходить на берег, практически не страшась шальной стрелы.

Есаулы хриплыми голосами начали собирать бойцов в отряды. И первая же сформированная штурмовая колонна, издав леденящий душу боевой клич, ринулась вперед, окончательно сметая в штыки и сабли всех тех немногочисленных защитников побережья, кто еще пытался оказать сопротивление.

В это же самое время к западному берегу Сиваша без суеты и лишнего шума подошли регулярные части русской пехоты. Императорская машина войны работала как часы. Солдаты, не обращая внимания на отдаленную канонаду, используя заранее заготовленные доски и бревна, сноровисто вязали понтоны.

Они начали переправляться по-научному: строго поплутонгово, а затем и поротно, соблюдая железную дисциплину. Высаживаясь на отвоеванный казаками берег, регулярная пехота тут же выстраивалась в боевые порядки. Поднимая сапогами тяжелую грязь, сомкнутые шеренги неумолимо двинулись в сторону Перекопа, заходя крепости в самую спину.

* * *

Махмуд-паша, командующий турецким гарнизоном, стоял посреди своих покоев и смотрел, как слуги лихорадочно увязывают в узлы ковры и набивают сундуки золотом. Как уносят многочисленные серебряные и золотые приборы, которыми командующий гордился. И верил, что в Константинополе сможет безбедно и в почете жить. Уже скоро, ведь срок службы заканчивался и он попросился бы в отставку. Наворовал вполне достаточно на мирную жизнь.

Махмуд был старым, опытным лисом и прекрасно понимал: удержать Перекоп ему не суждено. Даже если русские и шли бесхитростно, все равно не получилось бы. Без чуда. Но сегодня Аллах прогневался на своих детей.

Если бы можно было рассчитывать на подход главной орды крымского хана, которая подперла бы крепость снаружи или хотя бы начала истреблять в открытом поле тех русских, что прорвались сквозь валы, — тогда можно было бы стиснуть зубы и держать осаду. Но, глядя в узкое окно бойницы, паша видел совсем иную картину. Вдали, на равнине, русские войска неспешно, по-хозяйски, расставляли тяжелые осадные орудия. А ему отвечать было нечем. По сути, саму крепость защищать было некому.

Нет, пушек, на самом деле, в крепости было много. Их еще взяли некогда у самих русских. Давно, почти сорок лет назад, когда к Перекопу подходил князь Голицын. Но подходил таким изнеможённым войском, больным, что передумал воевать. И даже пушки русские бросали, стремясь уйти из горящей степи.

Вот только сейчас пороха не хватало, да и пушкарей-топчу, тоже. И пушки были собраны у крепостей так, для красоты. Больше ста орудий и для красоты!

— За это султан меня не похвалит, — вслух сказал Махуд.

— Господин, ты что-то повелел? — спросил слуга.

— Чтобы ты, дурак, быстрее собирал обоз! — нервно сказал паша.

Высокая политика просчиталась. Стратеги в Бахчисарае и Стамбуле роковым образом не учли, что русские перестанут прятаться за засечными чертами. Никто не ожидал, что они используют ответный удар на очередной массовый набег татар как повод для полномасштабного вторжения в самое сердце Крымского ханства.

Веками здесь все были расслаблены, свято веря в неприступность перекопских рвов. Сам Махмуд-паша и вовсе рассчитывал на старости лет спокойно отсидеться в этой глуши, выдумывая новые изящные схемы того, как прикарманить деньги из и без того скудного снабжения гарнизона. И больше, чтобы скоро уехать и прибыть в империю богатым человеком.

А теперь в его двери стучала смерть. И стучала она прикладами русских ружей.

В покоях коменданта Перекопа царила суета, больше напоминающая мародерство. Слуги, точно перепуганные крысы, метались по комнатам, лихорадочно собирая вещи. С сухим треском срывали со стен драгоценный дамасский шелк, торопливо скручивали персидские ковры, сгребали в тяжелые сундуки золотые и серебряные приборы, из которых Мехмед-паша неизменно вкушал пищу каждый день своей сытой жизни.

И вот, когда прискакал гонец с вестью, что русские окончательно прорвались на крайнем, западном участке, что они уже скинули с земляного вала изрядно поредевших защитников и теперь разворачивают фронт, чтобы ударить по центральным крепостям, Мехмед-паша лишь нервно прикрикнул на слуг, требуя ускориться. Жажда сберечь золото всё еще перевешивала страх. Но в голове у коменданта зародилось сомнение.

— Господин! Русские переплыли Сиваш! Смели заслон и сейчас идут прямо на нас с тыла! — в комнату, уже и без того похожую на разграбленное кочевниками жилище, ворвался бледный, измазанный копотью адъютант.

В эту секунду приоритеты и вся жизненная философия командующего обороной Перекопа перевернулись с ног на голову.

Он больше не хотел ждать, пока упакуют его сокровища. Повинуясь первобытному инстинкту выживания, Махмуд-паша стремительно, несмотря на свой изрядный, оплывший жиром вес, рванул прочь из покоев. Пыхтя, задыхаясь и мгновенно покрываясь липким потом, он кубарем скатился по крутой винтовой лестнице каменной башни во внутренний двор.

Слуги тут же рванули к господину. Но тот, к удивлению всех, кто наблюдал падение, сам и быстро встал и начал судорожно озираться по сторонам.

— Быстро! Уходим! — истерично прокричал он, ища глазами свой экипаж.

Но возниц не было. Все они сейчас исполняли роль грузчиков, в спешке закидывая в телеги личное добро коменданта и остатки крепостной казны. Двор гудел. Тяжело дыша от непривычного бега, Махмуд-паша растерянно крутил головой, отказываясь верить своим глазам.

Хваленая османская дисциплина рухнула. Хваленая? Кем? Ну если только самими османами. А так… еще не было видно, но исламская империя уже превратилась в захворавшего человека Европы. Болезнь пока не смертельная, но способная очень серьезные рецедивы.

Скоро жажда жить, инстинкт самосохранения, породил истинную панику. Солдаты и слуги перестали обращать внимание на приказы паши. Многие уже откровенно дезертировали: спасая свои шкуры, кто-то прихватил горсть серебра, кто-то прятал за пазуху золотой канделябр, чтобы хватило на безбедную жизнь, — лишь бы вырваться отсюда, затеряться в глубине полуострова и найти любой корабль, уходящий прочь, в спасительную Империю.

Утреннее солнце уже полностью вступило в свои права. Воздух над крепостью раскалился, обещая невыносимо жаркий, кровавый день. Палящие лучи многократно усиливали потоотделение коменданта: он стоял посреди двора насквозь мокрый, словно только что побывал под проливным дождем. Тяжелый шелковый халат лип к телу.

Схватив за шиворот пробегавшего мимо слугу, паша заставил того подсадить себя. Слуга буквально подталкивал грузного господина руками под зад, пока тот с огромным трудом не вскарабкался на высокую, доверху груженную телегу. Выпрямившись, тяжело дыша, Мехмед выхватил подзорную трубу и приложил к глазу.

То, что он увидел, заморозило кровь в его жилах.

На западе, неотвратимо, как морской прилив, или песчаная буря, приближалось русское воинство. А впереди атакующих шеренг бежали дюжие гренадеры, которые на вытянутых руках несли носилки. На них лежал раненый русский командир.

В мирное время это показалось бы нелепым, даже смешным: человек на носилках оголил шпагу и наставил ее острием на крепость, словно находился не в госпитальной койке, а верхом на горячем жеребце, готовый к жестокой кавалерийской сшибке. Но в этом абсурдном жесте было столько первобытной, сокрушающей ярости, что паша содрогнулся. Тот русский на носилках показался бешеным, который может и не обратить внимание на богатые одежды паши, убьет его. И еще и бессмысленно для Махмуда, ну и бесславно.

Махмуд резко перевел трубу в ту сторону, куда собирался бежать — на юг, к спасительному порту Гезлев. Сердце ухнуло в пустоту.

Дорога была отрезана. С тыла к крепости накатывала волна озверевших после водной переправы казаков. Они шли нестройной, густой толпой, но от этого казались лишь более страшными. А впереди этой орды, на гигантском коне-тяжеловозе, мерной, вбивающей копыта в землю рысью ехал седоусый, грузный, но отнюдь не старый казачий атаман. Капкан захлопнулся.

— Коня мне! — вдруг сорвавшимся, хриплым басом проревел Махму-паша, отбрасывая в сторону бесполезную подзорную трубу.

Его приоритеты изменились в последний, финальный раз. В этот миг в душе старого османа умер хитрый, алчный царедворец и проснулся воин. Он кристально ясно понял: сбежать не получится. Сберечь полковые знамена не удастся. А сдаться в плен… Плен — это позор, за которым последует либо русская петля, либо шелковый шнурок от султана. Разница невелика.

Так что, выхватив из богато украшенных ножен тяжелый, изогнутый ятаган, Мехмед-паша тяжело ввалился в седло подведенного боевого коня.

— Все, кому честь дорога! Аллах велик! — выкрикнул комендант. — За мной!

Полоснув животное плеткой по одному боку, не оставив без внимания и второй, комендант рухнувшего Перекопа рванул прямо навстречу надвигающейся русской пехоте, исступленно крича и призывая остатки гарнизона присоединиться к его последней, отчаянной атаке.

С полсотни самых отчаянных — или самых преданных — турок кинулись метаться по двору, выискивая коней, чтобы последовать за своим командиром. Но в царящем вокруг хаосе быстро найти и оседлать животное оказалось задачей не из легких.

Из-за этой заминки со стороны казалось, что обезумевший комендант переставшей существовать крепости летит в свою последнюю атаку в полном одиночестве. Он рвался не к тому безумному русскому офицеру, который приближался вдоль оборонительных линий, сметая на своем пути хлипкие остатки защитников.

Махмуд летел прямо на передовые цепи казаков, желая лишь одного: героически сложить голову в кровавой сшибке с их главным атаманом. Расстояние стремительно сокращалось. Мехмед-паша уже занес ятаган, готовый напоследок разрубить хоть одного русского…

* * *

Федор Владимирович Шидловский, ехавший во главе десанта, натянул поводья, останавливая своего массивного коня. Он с искренним недоумением посмотрел в сторону крепости. Оттуда, сверкая на солнце золотым шитьем богатейших одежд, прямо на него несся не то полковник, не то целый турецкий генерал. Смертник.

Шидловский наметанным глазом оценил скачущего врага: добыча выходила знатная. Первая мысль была взять его живьем и стрясти хороший выкуп. Но холодный, расчетливый ум казака тут же подсказал: султан в Стамбуле не простит сдачи важнейшей твердыни. Для Блистательной Порты этот комендант уже ходячий мертвец, и ни единого акче за командира, бездарно просра… почти сдавшего Перекоп, никто не даст.

Поняв это, Шидловский разочарованно цыкнул зубом. С какой-то показательной, почти оскорбительной ленцой полковник сунул руку в седельную сумку и достал тяжелый кавалерийский пистолет. Он даже не стал толком целиться, просто вскинул длинный ствол в сторону отчаянного турецкого смельчака, который вблизи оказался еще более тучным, чем сам казачий атаман.

— Бах! — сухо и хлестко разорвал степной воздух выстрел.

Тяжелая свинцовая пуля ударила точно в цель. Мехмед-паша, находившийся всего в пятидесяти шагах, дернулся, словно с разбегу налетел на невидимую стену. Пуля пробила ему лоб. Комендант выронил ятаган, нелепо взмахнул руками и тяжелым кулем свалился под копыта своего скакуна.

Те полсотни турок, что всё-таки успели найти коней и выскочить из ворот вслед за своим командиром, стали свидетелями этой короткой и бесславной смерти. Их боевой запал испарился в ту же секунду. Судорожно натягивая поводья, они начали спешно разворачивать разгоряченных лошадей, пытаясь спастись бегством.

— А ну, хлопцы! Не дайте уйти своей добыче! — гаркнул Шидловский, и в его голосе зазвучал предельно мотивирующий, хищный азарт. — Глядите, какие добрые кони под ними! Не порядок это! Взять их! Иначе имперские строевые себе заберут.

Большей мотивации ускориться для казаков и придумать сложно. С диким гиканьем казачья лава сорвалась с места, захлестывая отступающих турок.

А в это время с запада, сквозь рассеивающийся пороховой дым, к центральным крепостям приближалась основная колонна русской пехоты. Укрепления уже были брошены бегущим врагом. Впереди мерно шагающих батальонов, покачиваясь на плечах тяжело дышащих гренадеров, плыли носилки. На них лежал раненый Борис Августович Саксонский. Он был бледен, лицо исказила боль, но он всё еще крепко сжимал в руке обнаженную шпагу. Ее острие непреклонно указывало путь в самое сердце павшей вражеской цитадели.

Замок на воротах Крыма был сорван. Перекоп был взят.

От автора:

Комбриг Турчин сделает все, чтобы подготовить Родину к схватке с фашистскими захватчиками.

#580203