Глава 2

Полина лежала в кровати и смотрела в потолок. Сон не шел, хотя тело было тяжелым, будто налитым свинцом. Голова гудела, перед глазами плавали мутные пятна. В комнате пахло пылью и старыми обоями. Этот запах она не ощущала уже много лет, но узнала сразу, кожей, где-то на уровне детской памяти.

Только она начала проваливаться в дремоту, как тишину разрезал звук.

Противный. Резкий. До дрожи в зубах.

Будильник снова разрывался, будто решил во что бы то ни стало вытащить её из постели. Полина застонала и, не открывая глаз, нашарила его рукой. Нажала на кнопку. Раз. Другой. Звук не прекращался.

— Да чтоб тебя! — вырвалось у неё.

Она рванула крышку будильника вверх, вытащила батарейки и швырнула их вместе с самим будильником в ящик прикроватной тумбы. Ящик с грохотом захлопнулся. Наступила тишина. Полина выдохнула и прижала ладонь к лицу.

«Кто вообще мог поставить такой ужасный звук на будильник?»

Утро — самая важная часть дня. Она это знала слишком хорошо. В её московской квартирке всё было иначе: умная колонка мягко сообщала точное время, желала приятного дня и включала что-нибудь из классики. Спокойно. Без насилия над ушами. А здесь… здесь всё не так.

Полина приподнялась на локтях и огляделась. Комната была не убрана. На столе лежали раскрытые тетради, ручки, карандаши, мятый листок с чьими-то каракулями. В углу стоял старый компьютер — с маленьким экраном и огромным, пузатым монитором. Такой же был у неё когда-то. Давным-давно. Его выкинули, когда она ещё училась в университете. Она сама помогала отцу выносить его на помойку.

Полина нахмурилась. В висках застучало.

Что-то не то.

Что-то очень, очень неправильное.

Она хотела подумать, но мысли путались. Веки наливались тяжестью, лоб побаливал. Хотелось спать. Хотелось закрыть глаза и ни о чём не думать. Полина снова откинулась на подушку, уставилась в потолок с тонкой трещинкой в углу и принялась вспоминать.

Она ехала на похороны Андрея. Это было вчера. Или не вчера. Перед этим звонил отец. Голос у него был глухой, усталый. «Андрей погиб. Похороны послезавтра». Потом она собрала сумку. Потом машина. Дорога. Знак «Подгорск». Солнце слепило, и она надела очки.

А потом — визг тормозов.

Резкий, металлический, раздирающий воздух. Удар в пассажирскую сторону. Машину закрутило. Скрежет. Стекло. Подушка. Боль.

Полина вздрогнула и резко села.

Сердце колотилось. Дыхание сбилось. Она снова оглядела комнату. Всё выглядело знакомым и чуждым одновременно. Словно кто-то собрал её прошлое по кусочкам и расставил вокруг, чтобы она поверила. Или чтобы запуталась.

Она потерла лоб и тут же почувствовала припухлость. Прямо посередине. Кожа была горячей, натянутой.

Полина встала с кровати. Ноги слушались плохо, но удержали. Она подошла к узкому напольному зеркалу, стоявшему у стены.

По краям на нём были налеплены наклейки из жвачек. Яркие, с голограммами, с какими-то героями мультиков. В её детстве продавались такие жвачки, а внутри — бонусом — наклейка. Она собирала коллекцию, клеила их на зеркало. Сначала аккуратно, по краям, потом — как придётся.

Полина помнила, что это зеркало разбилось. Отец делал ремонт и случайно задел его стремянкой. Тогда она уже уехала из города и училась в университете. Ей даже не было жалко.

Но сейчас зеркало стояло перед ней. Целое. И каждая наклеечка была на своём месте.

— Быть не может, — прошептала Полина. — Бред какой-то.

Она уставилась на себя и замерла.

Из зеркала на неё смотрела девчонка с длинными спутанными волосами. Они пушились, электризовались, торчали в стороны. Никакой чёлки, никакого глубокого чёрного цвета. Прежний цвет волос. Прежняя причёска. Прежнее лицо.

Полина подошла ближе, всматриваясь в каждую черту.

Она будто помолодела. И пополнела. Черты стали мягче, скулы — не такими острыми, кожа — бледной, с заметными порами. Она уже забыла, что когда-то была такой.

Это было страшное, пугающее чувство — будто ты не ты. Твоё отражение врёт. Будто кто-то подменил её изнутри, оставив снаружи чужую оболочку.

Полина потрогала свои руки, волосы, скулы. Это она. Сомнений нет. Она, но из прошлого.

В горле поднялся ком. Голова слегка закружилась. Всё выглядело реальным и невероятным одновременно.

Она перевела взгляд вниз. На ней была пижама — розовая, с зайчатами. Та самая, из подростковых лет. У кровати стояли пушистые домашние тапки.

Полина тихо рассмеялась. Смех вышел нервным, сухим, без настоящего веселья. Она не понимала, что происходит.

А потом увидела его.

Прыщ.

Красный, налившийся, расположенный ровно посередине лба. Он неприятно тянул, мешал, возвышался над кожей.

Полина выругалась сквозь зубы.

Она уже забыла, что такое проблемная кожа. Забыла, сколько сил уходило на борьбу с высыпаниями, на маски, примочки и бесконечные переживания перед зеркалом. Взрослая Полина ходила к косметологам, ухаживала за собой, соблюдала диету, сдавала анализы. А эта девчонка в отражении, похоже, даже не помнила, что такое тональный крем.

Полина снова оглядела комнату.

Старые тетради. Компьютер с пузатым монитором. Пижама. Зеркало. Прыщ.

Она вдруг осознала всё с пугающей ясностью.

Она находится где-то в далёком прошлом. И не понимает, почему это произошло. И почему всё настолько реально.

За окном медленно светлело. Где-то за стеной тикали часы. Пахло пылью, старым деревом и чем-то неуловимо домашним. И от этого запаха становилось ещё тревожнее.

Полина стояла посреди комнаты, прижимая ладонь к груди, и чувствовала, как внутри разрастается холодное, липкое осознание: случилось что-то, чего она не может объяснить. И это что-то — только начинается.

* * *

Полина стояла посреди комнаты, сверля взглядом своё отражение. Прыщ на лбу пульсировал, будто жил собственной жизнью, и это бесило её до белого каления. Она машинально, как много лет назад, направилась к комоду. Руки сами потянулись к верхнему правому ящику.

Внутри царил бардак. Полина торопливо зашарила ладонью среди вещей, надеясь отыскать мазь от прыщей. Пальцы натыкались то на старые резинки для волос, то на смятые бумажки, то на какие-то фантики. Сердце колотилось часто-часто.

«Это всё сон, — уговаривала она себя. — Просто сон. Или розыгрыш. Или какая-то дурацкая галлюцинация. Сейчас всё прекратится».

Она хотела верить в это так сильно, что почти поверила. Почти. Но запах пыли, шершавая ткань старого ковра под босыми ногами и липкое прикосновение пластиковых мелочей в ящике были слишком настоящими.

Под ладонь попалась валентинка. Полина вытащила её и поднесла к глазам. Белый плюшевый мишка, нарисованный на глянцевой бумаге, поблескивал серебристыми блёстками. Внизу алело нарисованное сердечко. На обратной стороне — неровная надпись: «Андрею».

Полина сглотнула. Она хотела подарить эту валентинку Андрею на день святого Валентина, но так и не решилась. Валентинка осталась лежать в комоде, как немой укор. И вот снова попалась ей в руки. Полина смяла её в комок и швырнула в сторону мусорной корзины у письменного стола. Бумажный комок ударился о край и с тихим шорохом упал внутрь. С меткостью у нее всегда было хорошо.

Мазь нашлась на дне ящика. Маленький тюбик с облезшей этикеткой. Полина схватила его и подбежала к зеркалу, выдавливая густую белую массу на палец. Она нанесла её на прыщ толстым слоем, будто этим можно было спрятать его существование. Слой лёг неровно, жирно. Отражение смотрело на неё с укором.

Этот прыщ унижал её. Полине казалось, что он — единственное, что видят все вокруг. Что из-за него она кажется нелепой, глупой, некрасивой. Сейчас ей было двадцать девять? Нет. Сейчас ей было семнадцать. И это ощущение она помнила слишком хорошо.

Полина отвернулась от зеркала и пошла в ванную. Ванная примыкала прямо к её комнате — отец сделал отдельный санузел, когда ей было четырнадцать. Сам он любил читать газету в своём, не спеша, а ей оставил этот уголок для уединения. Тогда это казалось чудом. Сейчас — ещё одной деталью прошлого, которая так некстати ожила.

Она намочила виски холодной водой, оперлась ладонями о края раковины и посмотрела в маленькое зеркальце. Глаза в отражении были испуганные, покрасневшие. Волосы топорщились в разные стороны.

«Спокойно. Это сон. Я закрою глаза, досчитаю до трёх, и всё закончится», — прошептала она.

Полина зажмурилась, сжала веки до белых пятен. Раз. Два. Три.

Открыла.

Ничего не изменилось.

Она задышала чаще и заговорила сама с собой. Шёпотом, сбивчиво, как делала в детстве, когда боялась темноты.

— Это сонный паралич. Так бывает. Слишком реалистичный сон. Это пройдёт. Сейчас пройдёт.

Только вот почему-то не проходило. И от этого становилось ещё страшнее.

Прыщ продолжал напоминать о себе. Полина вспомнила, как в школьные годы замазывала прыщики тоналкой. Это было бессмысленно, но тогда казалось спасением. Сейчас она знала, как надо ухаживать за кожей, знала, что выдавливать нельзя, что нужно меньше прикасаться, но внутри будто проснулась прежняя девчонка, которая не умела сдерживаться.

Она отыскала на полке тональный крем, нанесла на прыщ, растёрла. Выглядело убого. Слой лёг пятном, подчеркнув и без того заметное воспаление. Полина торопливо смыла и тоналку, и лекарство. Но руки чесались. Зуд начинался где-то в кончиках пальцев и поднимался к локтям, становился невыносимым.

Она снова поднесла пальцы к лицу.

— Нет, — прошептала она.

Но руки не слушались.

Она надавила. Кожа вспыхнула болью. Прыщ не поддался, но кожа вокруг покраснела, будто её обожгли. Лоб стал выглядеть в десять раз хуже. Полина замерла, глядя в зеркало. По щекам покатились слёзы.

Она расплакалась — тихо, горько, как плачут подростки, которым кажется, что мир рухнул из-за одного прыща. Взрослая, рассудительная Полина будто отошла в сторону и стала наблюдателем. Она не могла справиться с этим потоком эмоций, чувств и переживаний. Словно её двадцатидевятилетнее «я» сжалось и спряталось где-то внутри, а снаружи осталась та самая растерянная девчонка, которая ненавидела своё отражение.

Полина вышла из ванной. Внизу, на первом этаже, что-то зашумело. Хлопнула дверца шкафа, звякнула посуда. Звуки кухни. Она узнала их раньше, чем успела подумать. Телевизор тихо бормотал голосом диктора новостей. Значит, готовка. Значит, дом жил своей обычной утренней жизнью.

Полина замерла.

Мысль поразила её, как молния.

Выпускной!

Она судорожно замотала головой, отступая назад.

— Нет. Нет-нет-нет. Быть такого не может.

Но взгляд уже упал на большой настенный календарь возле письменного стола. На нём красным жирным фломастером, в форме кривоватого сердечка, было обведено число. 28 июня.

Сегодня.

Полина устало плюхнулась на стул. Ноги не держали. Она смотрела на календарь и не могла поверить.

Из всех дней в её жизни, из всех локаций и миров её тревожно реалистичный сон закинул в самый худший день. В тот самый, который она старалась забыть. В тот, который вычеркнула из памяти так тщательно, что убедила себя, будто его не было.

Это была её ахиллесова пята. Даже годы терапии не смогли вынуть из неё тот ужас. Про этот день она не рассказывала никому. Ни подругам, ни психологу. Ни отцу.

И вот она здесь.

Сегодня её школьный выпускной.

И она не была готова пережить его заново. Но, похоже, у её подсознания были другие планы.

В дверь постучали.

Полина вздрогнула и уставилась на дверь, не смея пошевелиться.

— Полина, ты проснулась? — раздался голос.

До боли знакомый. Родной. Немного певучий, тёплый, с домашней интонацией, которую она боялась забыть и всё же слышала иногда во сне.

Полина замерла. Подбородок задрожал. Губы — тоже. Она перестала дышать. Внутри всё оборвалось и поднялось к горлу.

За дверью снова послышалось:

— Ты платье померила? Я вчера так и не увидела тебя в нём.

Дверь начала открываться.

Полина хотела закричать, спрятаться, исчезнуть. Но тело будто приросло к стулу.

Дверь отворилась.

На пороге стояла мама.

Полина смотрела на неё, не мигая. В груди что-то сжалось до боли. Она хотела вдохнуть — и не смогла.

— Мама? — выдохнула она шёпотом.

И этот шёпот повис в воздухе, как тонкая нить между прошлым и тем, что не должно было происходить.