Глава 11

Полина проснулась от звука, который уже ненавидела всей душой. Противный, резкий, ввинчивающийся в уши, как ржавый гвоздь. Она лежала с закрытыми глазами и надеялась, что ей это мерещится. Но звук не исчезал. Он вибрировал где-то в висках, наглый, требовательный, беспощадный.

Она медленно открыла глаза.

Комната была той же. Розовые обои в цветочек, узкое зеркало с наклейками от жвачек, стол с раскрытыми тетрадями. И будильник. Всё тот же пластмассовый, безвкусный, орущий на всю комнату.

Опять.

Полина резко села. Голова закружилась, но она не обратила внимания. Посмотрела на себя: та же пижама с зайчатами. Те же пушистые тапки у кровати. Тот же запах пыли и старого дерева. Всё вернулось. Или она вернулась.

Она уставилась на будильник, будто ждала, что он заговорит. Что объяснит, почему она снова здесь. Почему утро повторяется. Почему вчерашний кошмар не отпустил её, а снова затянул в себя, как трясина.

В груди заныло. Там, где ещё вчера болело от слез, снова вспыхнули воспоминания. Музыка. Свет. Толпа. Смех. Андрей. Девушка в зеленом платье. Ее письмо, прочитанное вслух. Голос, который выворачивал ее наизнанку.

Полина схватилась за голову и соскочила с кровати. Заходила по комнате из угла в угол, как зверь в клетке. Шаги были быстрыми, рваными. Она прижимала ладони к ушам, будто могла заглушить то, что звучало только внутри.

— Что происходит? — зашептала она. — Только не снова. Только не заново. Пожалуйста, нет…

Голос дрожал. Из глаз брызнули слезы. Она не вытирала их. Они текли по щекам, капали на пижаму, на пол. Она всё ходила и ходила, не в силах остановиться.

Будильник умолк. Наступила тишина. Густая, вязкая, почти ощутимая. Полина замерла посреди комнаты. Сердце билось где-то в горле. К горлу подступала тошнота. Лоб саднил. Она коснулась его пальцами: снова прыщ. Тот же самый. На том же месте. Как будто и не было вчерашнего отчаяния, истерики, грязи, боли.

Она вздрогнула, когда будильник снова разразился трелью. На этот раз он показался ей ещё громче. Ещё наглее. Внутри что-то щелкнуло. Полина подлетела к тумбе, схватила будильник и швырнула его в стену. Пластик ударился о розовые обои, треснул, отлетел. Звук оборвался.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла мама.

— Поля! Что случилось? — спросила она.

Голос был встревоженный, но до боли живой. Полина смотрела на неё и не могла дышать. Мама. Стоит здесь. Ничего не знает. Не помнит. Для неё это утро — обычное, выпускное, хлопотное.

— Мам, — прошептала Полина.

— Я слышала грохот. Ты что-то разбила?

Полина вдруг бросилась к ней. Вцепилась в её руки, как в спасательный круг.

— Мама, что происходит? Объясни мне! Я не понимаю! Почему я снова здесь? Почему всё повторяется?

Мама удивлённо моргнула.

— Что повторяется, дочка? Ты о чём?

— Этот день! — выкрикнула Полина. — Я уже прожила его! Вчера! Или нет… Не знаю! Я была на выпускном, было письмо, они все смеялись… А потом я очнулась здесь. Снова!

Мама побледнела. Она положила ладонь на лоб дочери, как делала в детстве, когда та болела.

— Поля, ты перенервничала. Это из-за предстоящего праздника. Бывает. Посиди, я принесу тебе капли.

— Какие капли⁈ — Полина отстранилась. — Ты не понимаешь! Я не могу снова это пережить! Ты умерла! Тебя давно нет! Это всё не по-настоящему!

Она выпалила это раньше, чем успела подумать. Мама застыла. В её глазах промелькнуло нечто, от чего у Полины внутри всё оборвалось. Нет, не страх. Скорее растерянность и боль.

— Поля, что ты такое говоришь? — тихо спросила она.

Полина замотала головой. Слова застревали, путались. Она хотела объяснить, но язык не слушался. Мама стояла напротив, живая, настоящая, и смотрела на неё с таким недоумением, будто перед ней не взрослая женщина, а семнадцатилетняя девочка, слетевшая с катушек.

— Тебе нужно успокоиться, — сказала мама. — Посиди здесь. Я сейчас.

Она вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Полина осталась одна.

Она опустилась на кровать, обхватила себя руками и замерла. Дрожь не унималась. Казалось, что тело живёт отдельно от неё. Внутри всё звенело, как оборванная струна.

— Что происходит? — прошептала она в пустоту. — Что со мной?

Ответа не было. Только тишина. И где-то внизу мама гремела посудой, наверное, искала капли. А Полина сидела и не знала, что делать. Она снова была в начале дня. В начале самого ужасного дня своей жизни. И выхода из него не было.

Совсем. Никакого. Только стены комнаты, противный будильник и вязкое чувство, что этот кошмар только начинается. И что вырваться из него будет не так просто, как хотелось бы.

Она подтянула колени к груди и уткнулась в них лицом. Хотелось исчезнуть. Раствориться. Перестать быть. Но тело было слишком реальным. Слишком живым.

И это было самое страшное. Потому что впереди снова маячил выпускной. Снова этот зал. Снова письмо. Снова позор. И она не знала, сможет ли пережить это во второй раз. Или хотя бы не сойти с ума до того, как всё закончится. Или начнётся заново. В третий раз. В четвёртый. До бесконечности.

Полина закрыла глаза.

Где-то внизу мама всё ещё искала лекарство. А за окном поднималось солнце, не подозревая, что для Полины этот день уже был прожит. И прожит неправильно. Так, как она поклялась себе больше никогда не жить. И вот опять. Все с начала.

Она всхлипнула.

Сил не было. Только пустота. И внутри неё медленно, но верно зрело понимание: если не понять, почему она здесь, этот день будет возвращаться снова и снова. И выхода не будет. Совсем. Потому что петля уже замкнулась. И держала её крепко. Крепче, чем вчера. Крепче, чем можно было себе представить.

Полина не стала надевать платье. Бардовое выпускное так и осталось висеть на вешалке у шкафа, как немой укор. Она сидела на кровати, обхватив руками колени, поджатые к груди, и медленно раскачивалась из стороны в сторону. Этот ритм помогал ей не сорваться окончательно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

В голове было пусто и одновременно слишком шумно. Второй раз. Тот же день. То же число. Тот же год. За что всё это? Этот вопрос занимал её сильнее, чем попытки придумать, как выбраться. Она снова и снова прокручивала в голове последние события: звонок отца, его глухой голос, слова об Андрее, сборы, машина, трасса, знак «Подгорск». А потом — визг тормозов, удар, боль. Вспышка.

Авария.

Может, всё дело в ней?

Полина перестала раскачиваться. Медленно поднялась с кровати. По телу пробежал холод. Она стояла босиком на старом ковре и смотрела в одну точку, не видя ничего перед собой.

А что, если она умерла?

От этой мысли подкосились ноги. Она снова опустилась на край постели. Умерла. Лежит сейчас где-то там, в искореженной машине, или в больнице под капельницами, а здесь — её личный ад. Повторяющийся выпускной. Тот самый день, который она мечтала забыть. Издевательски точный, до мелочей, до прыща на лбу, до запаха блинов с кухни.

Полина может пережить этот день один раз. Два. Но не сто же. Не бесконечно. От одной мысли сделалось дурно.

В дверь постучали.

— Поля, можно? — голос мамы был мягкий, но настойчивый.

Полина не ответила, лишь взглянула на дверь. Та приоткрылась. Мама вошла с подносом в руках. На нём стоял стакан с водой. От воды пахло травами, чем-то горьковатым и успокаивающим.

— Выпей, — сказала мама.

— Не хочу.

— Надо. Ты сама не своя. Я как лучше хочу.

Мама присела рядом на кровать и обняла её за плечи. Тёплая ладонь легла на спину. Полина вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот, прижалась ближе.

— Мне страшно, мам, — прошептала она. — Я не понимаю, что происходит.

— И не надо понимать. Иногда нужно просто переждать. Отпустить.

— Я не могу.

— Можешь. Ты сильная. У тебя всё получится.

Она гладила её по голове. Медленно, бережно, как в детстве. Полина закрыла глаза и впервые за утро почувствовала, что может дышать. Тепло. Настоящее. Нет, это не ад. В аду не бывает такого тепла.

Полина выпила успокоительное. Поморщилась. Вода была горькая, но внутри стало чуть легче.

— Я оденусь и спущусь, — пообещала она.

Мама кивнула и вышла.

Полина умылась, посмотрела на себя в зеркало. Щёки бледные, под глазами тени. Она не стала укладывать волосы. Просто собрала их в хвост. Надела платье. Оно село так же, как и в первый раз: чуть тесновато в талии, но терпимо.

Спустилась на кухню.

Отец сидел на своём месте, пил чай и смотрел в экран старого телевизора. Пахло блинами. На столе дымилась тарелка. Полина поздоровалась.

— Пап, можно тебя на минуту?

Виктор Семенович удивлённо поднял брови.

— Что-то срочное?

— Отойдём в гостиную. Пожалуйста.

Он нехотя поднялся и пошёл за ней. Полина плотно прикрыла дверь и повернулась к нему.

— Ты звонил мне вчера? — спросила она.

— Вчера? — отец нахмурился. — Поля, о чём ты?

— Ты звонил и говорил, что Андрей погиб. Что похороны послезавтра.

Отец побледнел.

— Что? Поля, бог с тобой! Ничего такого не было! С Андреем… что-то случилось?

— Пап, тише, — попросила она, но тот уже возвысил голос.

— Что за новости такие с утра⁈ Откуда ты взяла?

На пороге гостиной появилась мама.

— Что у вас тут? Что вы кричите?

Полина поспешно махнула рукой.

— Всё в порядке. Это я виновата. Просто сон. Очень странный сон.

— Какой сон? — не унимался отец.

— Просто сон. Кошмар. Не берите в голову.

Она улыбнулась, но улыбка вышла жалкая. Родители переглянулись. Мама поджала губы, но ничего не сказала. Отец покачал головой.

В этот момент в дверь позвонили. Полина вздрогнула. Катя. Ну конечно. Как по расписанию.

Она обессиленно опустилась на стул. Мама пошла открывать. Полина слышала, как в прихожей зазвучал Катин голос — бодрый, громкий, совсем не подходящий этому утру.

Полина сидела, глядя в скатерть, и не шевелилась. Потом ущипнула себя за руку. Больно. Ущипнула за щёку. Ещё больнее. Не проснулась.

Она снова жила в этом проклятом дне.

И, кажется, теперь уже по-настоящему. Осознанно. С ужасом понимая, что выхода, возможно, нет. И что каждое её действие, каждое слово снова запускает цепочку событий, ведущую к одному и тому же вечеру. К той самой сцене. К тому самому позору.

Катя вошла на кухню и что-то весело защебетала. Полина подняла на неё глаза. Внутри всё сжалось.

Начинается.

Опять. Всё сначала.

И Полина не знала, что делать. Знала только одно: если она хочет вырваться, ей придётся понять, зачем она здесь. И что от неё требуется. Иначе этот день будет повторяться бесконечно, пока она не сойдёт с ума. Или пока не сделает то, ради чего её сюда вернули.

Вот только что именно — она пока не имела ни малейшего понятия. И это пугало больше всего.