Глава 21. Ужин

Ощущение было странным — стоять на пороге собственной квартиры и чувствовать себя гостем. Лео задержал дыхание, услышав тихий, но уверенный стук в дверь. Ровно в семь.

Он открыл. София стояла на площадке. Не такая, как в его памяти — солнечная, беззаботная, с веткой олеандра в волосах. И не такая, как в последний раз — холодная, с остекленевшим от боли взглядом.

Перед ним была женщина в строгом, но элегантном пальто, с аккуратной прической, с сумкой из хорошей кожи через плечо. Она выглядела… собранной. Цельной. И бесконечно далекой.

— Привет, — сказал он, отступая, чтобы впустить ее.

— Привет, — ее голос был ровным, вежливым, как у врача, пришедшего на плановый осмотр.

Она переступила порог и на секунду замерла, осматриваясь. Квартира была почти пуста. Мебелированный минимум, который он купил, чтобы просто существовать: диван, стол, стул, торшер.

Ни ковров, ни картин, ни безделушек. Следы ремонта еще витали в воздухе — запах краски, свежей шпаклевки.

— Поздравляю с новосельем. Во второй раз, — сказала она, снимая пальто. Под ним оказался простой черный свитер и джинсы. Никаких намеков на кокетство.

— Спасибо, — он принял пальто, повесил в шкаф, ощущая нелепость каждого движения. Все было слишком тихо, слишком чинно.

— Проходи. Я… готовлю. Вернее, почти все готово.

Он повел ее на кухню. Здесь было чуть уютнее — пахло запеченной курицей с травами и свежим хлебом. На столе стояла бутылка красного вина, две простые тарелки, без скатерти и свечей.

— Скромно, — заметила она, садясь на стул у стола. — Я помню, ты любил разводить пафос. Устрицы, шампанское…

— Устрицами и пафосом сыт не будешь, — он повернулся к духовке, проверяя мясо. Спиной к ней было проще.

— Да и не заслужил я еще пафоса. Это… обычный ужин. Без подтекста.

— Подтекст всегда есть, Лео, — она отломила кусочек хлеба, но не стала есть, просто покрутила его в пальцах.

— Особенно здесь. Особенно после всего.

Он глубоко вздохнул и поставил на стол противень с курицей и овощами.

— Я знаю. Но я не буду ничего оправдывать. И ничего просить. Я просто хотел… показать. Что я могу. Готовить. Зарабатывать. Жить один. Быть честным.

Он сел напротив нее, налил вина в два бокала. Она не стала поднимать свой.

— Показывать — это уже форма просьбы, — сказала она мягко, но неумолимо.

— Ты показываешь мне нового себя в надежде, что я его одобрю. Приму. Может, даже вернусь.

Он отпил вина. Оно было терпким и горьковатым, как и все в этот вечер.

— Может, и так. Но это не значит, что я на это рассчитываю. Я просто… хотел, чтобы ты увидела. И все.

Она наконец подняла бокал, сделала маленький глоток.

— Я вижу. Вижу чистые стены. Вижу простую еду. Вижу, что ты не смотришь мне в глаза. Ты стал тише.

— Я стал реальнее, — поправил он.

— Раньше я заполнял пустоту внутри громкими словами и красивыми жестами. Теперь мне нечем ее заполнить. Вот она, пустота. — Он провел рукой по воздуху, указывая на всю квартиру, на себя.

— Принимай или нет.

Они ели молча. Еда была хорошей, простой, домашней. Но каждый кусок вставал комом в горле. Напряжение висело между ними плотной, невидимой завесой.

— Как работа? — спросила она наконец, отодвигая тарелку.

— Работает. Снимаю каталоги, товары, иногда портреты. Не шедевры. Но честно. — Он помолчал.

— А ты? Логистическая компания, ты говорила.

— Да. Все нормально. Считаю чужие деньги, чтобы забыть о том, как кто-то считал мои, — в ее голосе впервые прозвучала легкая, усталая ирония.

Он не засмеялся. Кивнул.

— Я верну тебе деньги. Все, что потратил тогда. На рестораны, на цветы, на ту поездку… Это было нечестно. Я не мог себе этого позволить.

Она посмотрела на него с настоящим удивлением.

— Ты с ума сошел? Это было год назад. Я уже и не помню.

— Я помню, — тихо сказал он.

— Я веду учет всех своих долгов. Не только финансовых. Это… мой способ оставаться в реальности.

Она покачала головой, но не стала спорить. Встала, подошла к окну. За ним зажигались огни города.

— Странно. Я думала, что мне будет тяжело здесь находиться. Что все воспоминания набросятся. А тут… просто пусто. Как будто все стерли.

— Я перекрашивал стены, — сказал он, подходя к ней.

— Менял полы. Выбросил всю мебель. Даже ту, что была моя. Это уже не та квартира. И я уже не тот.

Она обернулась к нему. В ее глазах он наконец увидел не вежливость и не холод, а что-то другое. Любопытство? Сожаление?

— А кто ты, Лео? Кем ты стал?

Он долго смотрел на нее, подбирая слова.

— Я стал тем, кто не обещает того, чего не может выполнить. Кто знает цену деньгам и слову. Кто боится одиночества, но не бежит от него в первые попавшиеся объятия. Кто… скучает по тебе каждый день. Но не позволяет этому скучанию разрушать себя или пытаться разрушить тебя.

Она опустила глаза.

— Это красиво звучит. Почти как раньше.

— Это не для красоты, — он не прикасался к ней, но его голос был так близок, что она вздрогнула.

— Это отчет. Перед тобой. Перед собой. Я не прошу тебя верить мне на слово. Я просто говорю, как есть.

— А что, если я не готова это слышать? — ее голос дрогнул.

— Что, если мне нужно, чтобы ты остался там, в прошлом, как урок, как ошибка, которую нужно запомнить и не повторять? Ты разрушаешь всю мою защиту, являясь таким… таким трезвым. Таким настоящим.

— Я не требую готовности, Софи. Я просто есть. Ты спросила — я ответил.

Она отошла от окна, снова села за стол, будто ища опоры.

— Со мной тоже не все в порядке, Лео. Я не та беззаботная дура, которая поверила в сказку. Я стала подозрительной. Циничной. Я проверяю слова мужчин по три раза. Я боюсь доверять. Ты сломал во мне что-то, и это не чинится.

— Я знаю, — он сел напротив.

— И я виню себя за это каждый день. Но я не могу это исправить. Я могу только не ломать дальше.

Они сидели молча, допивая вино. Первый накал спал, сменившись горькой, усталой откровенностью.

— Зачем ты меня позвал, Лео? Честно.

— Чтобы извиниться. Лично. Глядя в глаза. Не по телефону. Чтобы сказать, что ты была права тогда. Во всем. И что я благодарен тебе за эту правду, какой бы жестокой она ни была. Она меня… перепахала.

— И все? — в ее голосе снова зазвучал легкий скепсис.

— Нет. Я позвал тебя, потому что скучал. Потому что хотел увидеть. Потому что надеялся, что может быть, ты увидишь эти перемены и… не отвернешься сразу. Но я не жду чуда. Я реалист.

Она подняла на него взгляд. В ее глазах стояли слезы, но она не плакала.

— Я ненавидела тебя. Долго. А потом просто… перестала тратить на это силы. Ты стал безразличен. А сегодня… сегодня ты снова стал реальным. И это больно. Потому что я снова что-то чувствую. И боюсь этого.

— Я тоже боюсь, — признался он.

— Боюсь сказать что-то не то. Боюсь спугнуть этот шанс. Боюсь, что ты встанешь и уйдешь, и я больше никогда тебя не увижу.

— А что, если я уйду? — спросила она, испытывая его.

— Тогда я пожелаю тебе счастья. И продолжу жить. Один. Но с чистой совестью, что на этот раз я был честен до конца.

Она откинулась на спинку стула, закрыла глаза.

— Боже, как же все это сложно.

— Да, — согласился он.

— Никаких простых решений. Никаких красивых финалов. Только выбор. И его последствия.

Она помолчала, потом открыла глаза. В них была решимость.

— Я не готова тебе прощать. И не готова тебе доверять. Но… я готова поверить, что ты пытаешься измениться. И я готова… попить с тобой кофе. Когда-нибудь. Не дома. В нейтральном месте. Как два взрослых человека, у которых было сложное прошлое.

Он почувствовал, как камень сдвинулся с его груди. Не восторг, не эйфория. Облегчение.

— Я бы хотел этого. Очень.

Она посмотрела на часы.

— Мне пора. Завтра рано на работу.

Он не стал уговаривать ее остаться. Просто поднялся, помог надеть пальто, проводил до двери.

На пороге она обернулась.

— Спасибо за ужин. И за… честность. Это было неожиданно.

— Спасибо, что пришла.

Она кивнула и вышла на лестничную клетку. Он не стал смотреть ей вслед, не стал ждать, пока лифт придет. Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

В квартире пахло едой, вином и тишиной. Он подошел к столу, стал собирать грязную посуду. Руки его дрожали. Он сделал это. Он прошел через этот трудный, неловкий, болезненный ужин. Не сбежал. Не соврал. Не сломался.

Он подошел к окну и увидел ее внизу. Она шла по тротуару к метро, не оглядываясь. Маленькая, одинокая фигурка в свете фонарей.

Он не чувствовал триумфа. Только огромную, пронзительную грусть по тому, что они потеряли. И крошечную, размером с кофейное зернышко, надежду на то, что может быть, когда-нибудь, они смогут построить что-то новое. На руинах старого. Без лжи. Без иллюзий. По кирпичику.

Он повернулся от окна и пошел мыть посуду. Жизнь продолжалась. И впервые за долгое время он был готов жить ее таким, какой она есть. Сложной, неудобной, непредсказуемой. Но своей.