Глава 19 Лесь. К сожалению, день рожденья

Дурацкая затея Збышека с великим празднованием Лесю не нравилась. Не то чтобы он возражал против поздравлений или подарков — ну кто в своем уме станет против такого возражать? Просто… Настораживал размах. Збышек с вечера отпидарасил дом, перемыл старый хрусталь в серванте и притащил из магазина целый пакет разноцветных надувных шариков — как будто Лесь гребаный первоклашка. Хотя пакет с алкоголем он тоже притащил… Это несколько сглаживало диссонанс. Яська оккупировала кухню, и по дому второй день тянуло то ванилью, то шоколадом, то жареным луком. Лесь пару раз попытался туда сунуться, но был решительно изгнан. Яська объявила, что завтра будет сюрприз… И это насторожило Леся еще больше. Слово «сюрприз» стойко ассоциировалось с какой-то внезапной и трудно парируемой гадостью. Но Яська выглядела такой вдохновленной, Збышек ходил загадочный и гордый… Даже старая кошка, греющая пузо на крыше сарая, поглядывала на Леся со значением. И он смирился.

Ну в самом деле. Что страшного может произойти? Яськин пирог подгорит? Сливовица паленой окажется? Надувные шарики полопаются?

Ерунда. Все ерунда. Мелкие глупые дрязги, на которые даже внимания обращать не стоит.

А ничего плохого случиться не может. По-настоящему плохого.

Когда Лесь полностью осознал эту мысль, то некоторое время просто сидел, тупо глядя в окно.

Ничего плохого не случится. Они просто отпразднуют. Съедят то, что приготовила Яська, немного выпьют, сыграют в какую-нибудь забавную ерунду. А потом приготовят попкорн, устроятся на диване и посмотрят кино. Не зря же Лесь половину субботы на этот гребаный видик убил.

Сначала думать об этом было странно. Как будто примеряешь на себя чужую, не по размеру одежду. Лесь весь вечер ходил, как пыльным мешком пришибленный, осторожно, по крошке надгрызая это новое ощущение.

Нормальный день рождения. Как у всех. Без пьяных склок, без ядовитых упреков. Без накопившегося едкого разочарования, кипящими гейзерами прорывающегося наружу. Просто еда. Просто подарки. Просто люди, для которых твой день рождения — праздник.

Лесь уснул, ворочая в голове эту мысль — а проснулся с отчетливым ощущением приближающейся радости. Предчувствие переполняло, бурлило внутри, как пузырьки в газировке, если хорошенько встряхнуть бутылку. Какое-то время Лесь неподвижно лежал в кровати, глядел в потолок и представлял. Вот Яська сооружает свой торт — кривой, наверняка кривой, это же домашний торт. Все домашние торты кривые. Но вкусный. Определенно вкусный. Вот Збышек мечется по дому, развешивая свои кретинские шарики. Вот кошка, нахально развалилась на крыльце, щурит на солнце прозрачные хризолитовые глаза. Рядом стоит мисочка, в которой щедро навалены обрезки мяса.

Спустив ноги с кровати, Лесь медленно, сладко потянулся, пробуждая еще дремлющие мышцы. Почему-то вспомнилось, что именно так он вставал в детстве, когда не нужно было спешить в садик, а мама на кухне жарила оладьи. Прохладные доски под ногами, солнечный свет в окне и ощущение близкого неминуемого счастья.

Мотнув головой, Лесь оборвал эту мысль, запретил ей продолжаться, запретил голосу в голове рассказывать историю до конца. Потому что насрать. Чем закончилось, тем закончилось, все давно это прошлое, все бурьяном поросло. А прямо сейчас Лесю хорошо. Внизу его ждет деньрожденьишный торт, подарки и кретинские шарики.

Торопливо натянув штаны, Лесь выскочил в коридор — и застыл, оторопело выпучив глаза. Прямо напротив его двери висела длинная бумажная лента, склеенная из альбомных листов. Поперек нее вилась надпись: «С днем рождения, Лесь!». Вокруг порхали лиловые птички, розовели цветы и взрывались хлопушки, выплевывая радужные конфетти.

Какой-то умник — и Лесь отлично знал, какой именно — прифигачил бумагу к стене скотчем. Прямо к свеженькой, еще не окаменевшей краске. Строительным, мать его, скотчем. За такое, по-хорошему, нужно было руки отрывать по локоть — но сегодня Лесю было плевать. Обдерется краска? Да и хрен с ней. Пускай обдирается.

Он подошел поближе, разглядывая щедрые мазки акварели, через которые просвечивали темные полосы контура. Рисовала Яська паршивенько, но вдохновенно — даже фитильки на хлопушках не поленилась выписать.

Шарики обнаружились на лестнице. Разноцветной гирляндой они вились по перилам и свисали с балясин. Выглядело действительно глупо. Ужасно глупо. Не восемнадцатилетие, а гребаный утренник в детском саду — но Лесь все равно поймал себя на том, что улыбается, как дурак.

— С днем рождения!

Хоровой вопль грянул так внезапно, что Лесь чуть не навернулся с лестницы. Внизу уже стояли Яська и Збышек, Збышек держал в руках темно-синий пластиковый сундучок, и Лесь сразу этот сундучок опознал. Набор инструментов от «Варекса». Тот самый, из магазина. Лесь тогда окаменел у витрины, завороженный хищным хирургическим блеском металла. Отвертки, трещотки, торцевые ключи, воротки… Стоила эта роскошь совершенно непозволительную сумму, поэтому Лесь даже не стал ничего говорить. Просто полюбовался и ушел. А Збышек, получается, заметил. И запомнил.

— С днем рождения, — повторил этот придурок, улыбаясь так радостно, словно не промотал туеву хучу денег.

— С днем рождения, — Яся, шагнув вперед, обняла Леся и поцеловала в щеку. На мгновение она прижалась покрепче, Лечь почувствовал сладковатый, ванильный запах кожи, тепло дыхания, одуряющую мягкость груди. Сердце ухнуло, прыгнуло в горло, а потом сразу обрушилось вниз, в пах. От конфуза спас умница Збышек, вовремя облапивший Леся с другой стороны и сунувший ему в руки сундучок. Внимание переключилось, и дурацкое возбуждение схлынуло, ушло водой в песок. Щелкнув замками, Лесь откинул крышку и начал вытаскивать инструменты, примеряя их к руке.

Потом был завтрак, кофе у раскрытого окна и дурацкая суета вокруг стола — который обязан был стать невероятно праздничным. Лесь упирался, взывал к совести и здравому смыслу. Зачем, ну зачем тратить силы на ерунду, которая даже до вечера не доживет? Какая разница, где есть? Главное, чтобы еда была! Но Яська уже настроилась причинять счастье, поэтому стол накрыли выстиранной, наглаженной скатертью, в центре водрузили молочный кувшин, в котором опалово мерцали шапки пионов, перевитые бледно-лиловыми звездами клематиса.

— В саду хоть что-нибудь осталось? Или полностью обнесли? — Лесь с сожалением посмотрел на букет. Яська так возилась с этими гребаными клумбами, столько сил в них вбухала. Ну нахрена было все обрывать?

— На кустах еще море бутонов. Через пару дней опять в цветах будут, — Яська, коротко чмокнув Леся в щеку, устремилась на кухню. Там что-то завлекательно пахло, но что именно, Лесь понять не мог. А спрашивать не стал. Потому что если сюрприз — значит, сюрприз.

Пока Яська возилась на кухне, Збышек извлек из серванта стопку разномастных тарелок. Лесь попытался их расставить, но был безжалостно изгнан прочь.

Потому что в собственный день рождения работать нельзя. Нужно исключительно развлекаться. На вопрос, как именно должен развлекаться Лесь в разоренном ремонтом доме, Збышек ответить не смог — но тарелки все равно не отдал.

Смирившись со своей участью, Лесь включил было телевизор, но ничего хорошего там не показывали. По радио крутили какую-то унылую блюзовую муру, читать не хотелось — и Лесь, прихватив новенькие инструменты, свалил в гараж.

Чем хороши старые машины — в них всегда найдется что починить.

Когда Яська, высунувшись из окна, прокричала: «Обед готов», Лесь уже перемазался в масле, вспотел и покрылся коркой из пыли.

— Черт, — он метнулся к старому, засиженному мухами зеркалу. Оттуда на Леся смотрела жуткая рожа в черных боевых разводах. — Черт! Яська, я быстро! Пять минут на душ, не больше!

Швырнув спецовку на верстак, он метнулся к выходу. И застыл соляным столбом, бессильно уронив руки.

По дорожке неспешно шел отец.

Дерьмо. Гребаное блядское дерьмо. День рождения всегда заканчивается какой-то сранью. Глупо было думать иначе.

— Значит, вот так вот… — медленно, с глубокой обидой протянул отец. Лесь еще не слышал запаха, но просто по звучанию голоса мог сказать, сколько тот выпил. Грамм триста, не больше. Достаточно, чтобы взбодриться перед серьезным разговором, но недостаточно, чтобы расплыться в кашу.

— Да. Вот так.

До Леся наконец-то долетел выхлоп — тяжелый, душный, как наброшенная на лицо грязная тряпка. Привычный страх накатил волной, сшиб и потащил — а потом схлынул. И на смену ему пришла такая же привычная ярость. Сжав кулаки, Лесь шагнул вперед.

— Ну? Зачем приехал?

— Что значит — зачем? Родного сына хотел повидать, — по лицу отца растеклась глумливая злая улыбка. — Ты же не звонишь, не пишешь. Оно, конечно, понятно. Зачем нужен отец, когда друзья-приятели одевают и кормят?

— Много ты меня одевал и кормил! Да я с двенадцати лет соседям огороды за деньги перекапывал!

— А ты, значит, хотел задарма все получать? Чтобы на подносе золотом приносили? Скажи спасибо, что я к труду тебя приучал. Мужиком растил, а не тряпкой, — гордо выпятил подбородок отец. И тут же снова расплылся в ухмылочке. — Растил, растил… да не вырастил. Я-то думал, ты после школы в мастерскую устроишься. Будешь деньги зарабатывать. Вернешь свой сыновий долг. А ты, значит, приятелей себе богатеньких нашел. Таких, чтобы обеспечивали. Молодец, умеешь в жизни устроиться.

— Никто меня не обеспечивает! — Лесь сам не понимал, за каким дьяволом он оправдывается. Слова ничего не изменят. Никогда не меняли. Но остановиться не мог. — Я не дармоед! И я устроился в гребаную мастерскую! Вкалываю с утра до вечера, нормально зарабатываю, я никому ничего не должен!

— Вот! Вот она, благодарность! От любящего и почтительного сына, — скривил узкие губы отец. — Я тебя растил, жопу тебе грязную вытирал… Крутился как проклятый — из дома на работу, с работы в дом. Ни поспать, ни пожрать, ни посрать. Пока другие мужики по вечерам отдыхали, я с тобой буковки в прописи вырисовывал! И вот. Дождался благодарности.

Стыд хлестнул Леся, мгновенный и жгучий, как удар ремнем. Потому что отец действительно помогал с прописями. Приходил с работы, усталый и грязный, торопливо ел — и подсаживался к столу. Объяснял, показывал, помогал. Лесь помнил ощущение большой ладони на своей руке — отец медленно, вдумчиво выводил его пальцами кружки и закорючки, позволяя привыкнуть к новым, странным для тела движениям.

Поначалу все было нормально. Не хорошо, все никогда уже не было хорошо, но хотя бы нормально. Когда уехала… — когда сбежала, черт побери, она сбежала, бросила Леся, как гребаный чемодан без ручки, и просто свалила — мать, отец сначала запил. А потом выровнялся. Нет, не совсем завязал, накатывал рюмашку-другую для настроения, но перестал нажираться в хлам. Приходил с работы, готовил нехитрый ужин, помогал Лесю с уроками. Даже машинку игрушечную купил — зеленую, металлическую, сказочно-красивую. Ни до, ни после Лесь не получал таких восхитительных подарков.

Как будто отец пытался за что-то извиниться.

А может быть, и пытался. Может, действительно хотел все изменить. Вот только не смог. Не вытянул. И привычно обвинил в этом единственного человека, который был рядом. Леся.

Охренеть. Он ведь тогда действительно верил, что делает что-то не так. Недостаточно старается, мало помогает. Слишком много требует. Лесь мотнул головой, стряхивая с себя липкую паутину бесконечной вины.

— Мне было семь лет! Родители заботятся о семилетних детях. Это не подвиг, блядь! Это норма.

— Норма — когда отец зарабатывает, а мать занимается домом. Вот это норма! А я в одиночку все тянул! Так что прояви уважение.

— За то, что тетради с домашним заданием в печку швырнул, тоже уважение проявить? За то, что бухой приходил и спать заваливался? За то, что в доме жрать нечего было?

— Ну так приготовил бы! Пока отца усталого с работы ждал. Продукты я приносил.

— Водяру ты приносил! И картошку.

— А ты чего хотел? Черной икры и шербета? Уж извини, что я зарабатывать нормально не мог. Приходилось за сопляком безмозглым приглядывать, уроки с ним делать. Думаешь, легко это? Изо дня в день, изо дня в день… Как белка в колесе, — по лицу отца скользнула болезненная гримаса. — Да я с тобой, как в тюрьме жил!

— А я с тобой — как на курорте?

— Курорт не курорт, а свой кусок хлеба ты имел. Голым не ходил, от холода зимой не помер. Я свои родительские обязанности всегда выполнял.

— Ага, — сообразил наконец Лесь. — Так ты, значит, пришел с меня сыновий долг требовать.

Это было так глупо, что даже смешно. Лесь, не удержавшись, хихикнул, начисто ломая пафос момента, и отец гневно раздул ноздри.

Когда-то давно Лесь чуть ли не ссался от ужаса, увидев у него такое выражение лица. Потому то на руку отец был скор. Вслед за гневной гримасой следовал удар, потом еще один, еще… Пока отец не решит, что достаточно. Что наказание соответствует преступление. Но прошло время. Лесь вырос. И научился бить в ответ. Отец быстро усвоил, что за удар получит удар, и кулаками размахивал гораздо реже. Но больно можно сделать не только физически.

— Тебе, значит, смешно? Молоде-е-ец. Правильный подход к жизни. Забывать добро, бросать семью и бежать туда, где лучше кормят. Как сявка бродячая. Где подачка жирнее, там и дом. Весь в мамашу.

Лесь застыл. Гнев краской ударил в лицо, горячей волной прокатился по телу, перебивая дыхание.

— Не вспоминай про маму.

— Да как же тут не вспомнить! Она ведь точно так же с ебарем своим сбежала, даже записки не оставила. Я на работу — а она вещи в чемодан и в машину.

— Был бы ты нормальным, не сбежала бы!

— Да что ты говоришь? Если плохой был именно я — почему же она тебя не забрала? Места в машине не хватило? — улыбка отца превратилась в оскал. — А может, она от тебя сбежала? Устала истерики твои слушать и сопли подтирать?

Лесь буквально услышал щелчок. Как будто кто-то перекинул в голове тумблер — и белое зарево ярости полыхнуло, сметая остатки самоконтроля. Ощерившись, Лесь ухватил отца за грудки, наматывая грязную куртку на кулаки.

— Заткнись! Пошел вон, пока я тебя пинками не вынес!

— Ах ты сопливый ублюдок!

Отец отвесил затрещину, ухо привычно обожгло болью, и Лесь, коротко размахнувшись, ответил прямым в челюсть.

Это даже дракой нельзя было назвать. Они просто сцепились, вколачивая друг в друга кулаки, толкаясь, пинаясь. Отец что-то орал, Лесь уже не понимал, что, только чувствовал капли слюны на лице. Он бил, бил и бил, задыхаясь от обиды и злости. А потом почувствовал, как что-то тащит его назад, кто-то тащит — гребаный Збышек, какого дьявола, ну нахрена ты влез! Перед лицом вдруг оказалась Яська, совсем рядом, так, что Лесь не видел ничего, кроме ее широко распахнутых, полных ужаса глаз.

— Лесь! Успокойся! Успокойся!

За ее спиной маячил отец. Отпустив Леся, Збышек переключился на его противника, сноровисто заломив назад руки. Сразу видно капитана команды — не раз, видимо, приходилось парней разнимать.

Отец, красный от ярости, с капающей из разбитого носа кровью, продолжал кричать и рваться, взбрыкивая в воздухе ногами.

— Неблагодарный ублюдок! Мать твоя была шлюхой, и ты весь в нее! Нихрена не надо, кроме сладкой жизни! Я растил мужика, а получилась шавка!

Лесь снова ринулся вперед. Яська попыталась остановить его, уперлась ладонями в грудь, и это было бессмысленно, совершенно бессмысленно. Как останавливать лавину зонтиком. Лесь даже не притормозил. Но Яська, всхлипнув, шагнула вперед и обняла его, уткнувшись лицом в шею.

— Хватит!

И Лесь застыл. Замер, хватая ртом вязкий, как патока, воздух. В висках ухала кровь, сердце колотилось, в глазах плыли радужные пятна.

— Лесь, хватит!

Он не мог ответить. Физически не мог. Поэтому просто кивнул и положил руки Яське на плечи, прижал ее к себе так, что стало невозможно дышать.

Хватит. Да. Хватит.

— Пусти меня! Убери руки, сопляк! — отец продолжал вопить, в медвежьих объятиях Збышека он казался совсем маленьким и тощим. Как гребаная левретка в пасти у сенбернара. — Это мой сын, я в своем праве! Пусти, или я вызову полицию!

— Совершеннолетний сын, — Збышек, перехватившись поудобнее, встряхнул отца как тряпичную куклу. — Совершеннолетний сын, а вы, уважаемый, в чужой двор вломились. Сейчас Я вызову полицию!

Ошеломленный этой перспективой, отец действительно затих. Пропитанный алкоголем мозг с трудом обрабатывал информацию, но угроза все же сработала.

— Это мой сын, — уже не так уверенно повторил он. — Не лезьте в семейные дела.

— Это не семейные дела. Это проникновение на частную территорию. И нападение на совершеннолетнего гражданина, который явно не рад вас видеть. А еще оскорбления, угрозы и наверняка тяжелая психологическая травма. Видите вон ту девушку? Это паненка Гурская, она была очень испугана вашим поведением. И если паненка Гурская захочет подать на вас в суд…

Многозначительно помолчав, Збышек разжал руки. Отец шагнул в сторону, болезненно поводя плечами. Он все еще был пунцовым от гнева, но смотрел настороженно.

— Да хрена с два судья станет каких-то там сопляков слушать.

— Сопляков, может, и не станет. Но вы же знаете, кто мой отец? — самодовольно усмехнулся Збышек. Так, словно действительно верил, что Богуцкий-старший примчится на помощь.

Лесь знал, что этого не будет. Яська знала, что этого не будет. И уж тем более знал Збышек. А вот отец не знал. И купился на блеф, как окунь на блесну.

— Пусть твой папаша за своими делами следит. Я вижу, у вас в семье детей к вежливости не приучают.

Отец пытался говорить зло и уверенно, но Лесь уже слышал в его голосе поражение. Он понял, что проиграл. И смирился с этим.

— Зато у нас в семье все знают, когда нужно полицию вызывать, — небрежно парировал Збышек. — Яся, позвони, пожалуйста, в участок…

— Не нужно полиции. Я ухожу. Все, что я хотел сказать сыну, уже сказано, — отец, гордо вздернув подбородок, сделал несколько шагов по направлению к калитке. Остановился. Сделал еще несколько шагов. Снова остановился. И обернулся, наставив на Леся указательный палец, как пистолет. — Ты в точности такой же, как твоя мать.

— Ну и слава богу, — небрежно двинул плечом Лесь. — Главное, что не такой, как ты.

Усталость навалилась внезапно. Обрушилась, как мокрый песок из самосвала, смяла и похоронила. Лесю вдруг стало плевать и на отца, и на мать. И на себя.

Когда-то он ужасно боялся, что Яська и Збышек увидят такую вот сцену. Увидят — и поймут. Какой Лесь на самом деле.

Слабый. Потому что позволяет так с собой обращаться.

Злой. Потому что ничем не лучше отца.

И лживый. Потому что притворяется сильным и добрым.

— Лесь? — Яська, что-то почувствовав, вопросительно взглянула ему в лицо. — Лесь, ты чего?

— Мне нужно в душ.

Сил говорить не было, но он старательно выдавливал из себя слова в тщетной попытке сохранить хотя бы подобие нормальности.

— Лесь…

— Пусти. Мне нужно помыться.

Вывернувшись из ее рук, Лесь медленно пошел к дому, на ходу расстегивая рубашку.

Нужно просто встать под душ и смыть с себя это дерьмо. Просто, блядь, смыть.

К тому времени, когда он вошел в гостиную, еда остыла. Запеченная картошка сморщилась, мясо покрылось пленкой холодного жира. Збышек и Яська, тихие и растерянные, стояли плечом к плечу с такими лицами, словно собрались над постелью умирающего. Лесь прошел мимо них, отодвинул стул и плюхнулся на него, устало упершись локтями в столешницу.

— Ну, чего стоим? Мы же праздновать собирались.

— Да, конечно, — отмерла наконец Яська. Фальшиво улыбнувшись, она села напротив, аккуратно сложив руки на коленях — словно пятилетняя девочка на проповеди.

— С днем рождения тебя, — виновато пожал плечами Збышек.

— Ага. Спасибо.

Прозвучало паршиво, но Лесь действительно был благодарен. Збышек и Яська кучу сил вбухали в это дурацкое торжество, не их вина, что все пошло по пизде.

Не их. А чья же? Чей отец приперся и устроил мерзкую свару? Кто, вместо того, чтобы позвать Збышека и вытолкать папашу взашей, полез в драку?

Да. Кто же этот чудесный человек. Неужели Лесь Нейман⁈ Ну кто мог подумать…

Вот поэтому от него в школе и шарахались, как от тифозного. Потому что Лесь все портит. Всегда.

Яська положила на его тарелку пару ложек скукоженной картошки и рулетик. Офигенский какой-то рулетик — из свернутого трубочкой куриного мяса выглядывали темные пластины грибов и белые полосы сыра. Яська море времени потратила, отбивая курицу, обжаривая эти гребаные грибы, натирая сыр. Сидела потом в душной, жаркой кухне, наблюдая, как мясо в духовке покрывается хрусткой корочкой, поливала его соусом.

Лесь обреченно взял нож и вилку. От вида еды подташнивало, единственное, чего он на самом деле хотел — свалить в свою комнату, запереть дверь и никого не видеть. Но Яська старалась… Отпилив от рулета кусок, Лесь сунул его в рот и начал жевать, не чувствуя вкуса.

— Слушай, я помню, ты не особенно любишь алкоголь. Но сегодня тебе восемнадцать, и… — Збышек нерешительно потянулся к бутылкам. О выборе он позаботился: на столе стояло красное полусладкое, белое игристое и золотая, как чай, сливовица.

— Да, сегодня можно, — Лесь, выдернув из композиции сливовицу, быстрым движением скрутил серебряную крышечку. — Наливай.