Глава 37 Лесь. Нет ничего хуже

С одной стороны, чаепитие в саду было совершенной дурью. Ну есть же нормальный стол, рядом посуда, рядом плита — садись да пей свой гребаный чай с полным комфортом. С другой… ну… это было чаепитие в саду! Как в долбаном, блядь, кино! Стол, на столе скатерть, на скатерти посуда, в посуде всякие вкусности. Но для этого нужно вынести в сад чертов стол. Постелить на него скатерть, поставить кувшин с водой — в который Яська засунет оборванные с клумбы цветы. Расставить чашки, принести заварник и кипяток.

Как будто не все равно, где чай пить. Как будто это на самом деле важно.

Лесь опустил стул и покачал, проверяя, не попал ли на скрытую под травой ямку. Яська уже расставила на столе чашки и розетки с вареньем, а Збышек осторожно спускался по ступеням. Тарелку с лепешками он держал на отлете, чтобы не испачкать футболку, и ветер тянул по саду сытный масляный дух.

Чаепитие под яблоней. Ну надо же!

Самому Лесю это и в голову не пришло бы. Он мог починить кран, отремонтировать телевизор, оштукатурить гребаную стену. Расчистить гребаный сад от гребаных веток. Но вынести на улицу стол, накрыть его к ужину, да еще и букет в центре поставить… Нет, этого Лесь придумать не мог.

Он умел превращать хреновую жизнь в обычную. Но не умел из обычной жизни сделать праздник.

Збышек водрузил тарелку в центр, совсем рядом с букетом, и пара лепестков спланировала на лепешки — лиловое на золотом, прохладное на теплом. По-хорошему, нужно было смахнуть с еды мусор, но Лесь почему-то замешкался, разглядывая эти лепестки — невесомо-изогнутые, расчерченные темно-синими нитяными прожилками.

А потом разглядывать стало нечего. Збышек цапнул верхнюю лепешку, щедро обмазал ее творожным сыром и бухнул сверху варенья. Яська разлила по чашкам заварку, добавила кипятка, и вдруг оказалось, что ужин уже начался. Лесь опустился на стул и тоже потянулся к тарелке.

Збышек рассказывал о школе, о въедливой директрисе, о детях, с которыми нужно все время что-то делать — но хрен знает, что именно. Яська охала и задавала вопросы, между делом таская из сиропа липкие ягоды клубники. В ветвях трещали скворцы, лопотали в дыхании ветра листья, пахло летом, жарой и свежескошенной травой. Лесь бездумно отхлебывал чай, почти не ощущая вкуса — время застыло золотой каплей смолы, в которой было лето, и варенье, и этот дурацкий стол под яблоней.

А потом капля сорвалась. И упала.

— Я… я ездила к Масальской, — сказала Яська. И замолчала, сосредоточенно уставившись в пустоту чашки.

Само по себе это ничего не значило. Ну ездила и ездила, что тут такого. Яська помешана на принудительном исцелении всего и вся, конечно, ей тяжело вот так взять и оставить старуху без помощи. Естественно, она будет туда заглядывать, это нормально и даже, наверное, безвредно. Ну приехала девушка к пожилой женщине, и что?

Вот только головы Яська не поднимала. И в глаза не смотрела.

А значит, что-то все-таки было. Что-то, превращающее обычную поездку в необычную.

Лесь обернулся к Збышеку. Тот хмурился — растерянно и недовольно, он тоже чувствовал какое-то «но». И тоже не понимал, какое именно.

— Мы ездили, — медленно, словно сомневаясь в собственных словах, произнес Збышек. — Я тебя отвозил. Ты отдала Масальской какую-то настойку, или отвар, или что там было.

— Да. Отдала, — Яська уставилась в чашку так внимательно, словно хотела прочитать по чаинкам будущее.

Или будущее только по кофе читают?

Или в хрустальном шаре смотрят?

Лесь вдруг поймал себя на дурацких мыслях, на перебирании бессмысленных вариантов — и понял, что надвигается проблема. Если ты хочешь спрятаться от реальности — ну, вероятно, эта реальность тебя не радует.

— Что ты сделала? — он наклонился в тщетной попытке поймать взгляд Яськи. — Ясь… Что ты сделала?

— Ничего такого. Просто отдала ей отвар, он правда от почек. Мы поговорили, потом я попрощалась, и мы поехали домой.

— Но… — приглашающе поддержал ее Збышек. Недоеденная лепешка на его тарелке истекала красным сиропом, как кровью.

— Но я заглянула ей под кровать. Случайно. То есть как будто случайно, я сумочку уронила, полезла за ней и посмотрела. А там сигил.

Яська наконец-то подняла глаза. На лице у нее странно мешались гнев, испуг и растерянность.

— А под кровать ты полезла, потому что… — тем же сдержанно-побуждающим тоном протянул Збышек. «Именно так он говорит с детьми в лагере», — некстати подумал Лесь и тряхнул головой, отгоняя ненужную мысль.

— Потому что искала следы колдовства. Я подумала, что у Масальской очень странные симптомы. Такие ни в одну болезнь нормально не укладываются. К тому же она говорила, что в доме чувствует себя хуже. Вот я и решила, что там какая-то магия, может, случайная, или кто-то ошибся, как с Тадеком, или еще что-нибудь… Не знаю, — лицо Яськи жалобно скривилось.

— И ты мне соврала, — подвел итог Збышек.

— Я не врала! Я действительно передала ей отвар!

— Но ездила ты не за этим. Значит, соврала, — Збышек откинулся на спинку стула, словно хотел отгородиться от Яськи этими дурацкими сантиметрами.

И время выбрала, когда Лесь еще на работе. Специально дернула Збышека сразу же, как тот из школы пришел — в противном случае они не успели бы до возвращения Леся.

А Лесь понятия не имел, что Яська куда-то ездила.

Ну надо же, как интересно все складывается.

Злость и обида поднимались темной душной волной, но за этой волной было что-то еще, что-то важное — и Лесь изо всех сил зажмурился, смиряя ярость.

Под чернотой век тут же вспыхнула картинка: он хватает заварник, гневно орет и швыряет его в яблоню. Брызжут осколки, плещет на землю чай, кричит, закрываясь руками, Яська.

Этот воображаемый крик, испуганный, пронзительный, вывел Леся из заноса, как жесткий удар по тормозам.

Если Яська говорит о сигиле только сейчас — значит, с этим сигилем что-то не так. Иначе она сразу тревогу бы подняла. Но нет — Яська молчала, сомневалась, выбирала время. И сказала о сигиле только Лесю со Збышеком.

— Что за магия? — не тратя время на политесы, в лоб спросил Лесь.

— Воды. Что-то связанное с удержанием, судя по векторам. Я, конечно, не маг, просто из любопытства учебник читала… Ну, я же думала, что у меня может сила проснуться, вот я решила немного почитать… — нервно забормотала Яська и часто-часто заморгала. Глаза у нее опасно заблестели.

Вот черт! Нет! Нет-нет-нет-нет, только не это!

— Эй, ну чего ты? — мягко взял ее за руку Лесь. — Читала — и хорошо, что читала. Теперь разбираешься. Все нормально.

— Кто-то с водой в доме работал? — не врубился, что к чему, Збышек. — Комнату просушивали, что ли? А сигил убрать забыли?

Ну да. Под кроватью. Именно там сигилы и рисуют. А служанки их, конечно же, не вытирают.

— Нет. Не забыли, — рвано вздохнула Яська. Первая слеза поползла по ее щеке, и рожа у Збышека страдальчески вытянулась. Он беспомощно посмотрел на Леся, и тот обреченно пожал плечами: «а я что могу?». — Я думаю, что сигил там не просто так нарисован. Это не болезнь почек нарушает водный обмен. Это изменения водного обмена приводят к болезни почек. Ну и всему остальному.

Теперь Яська уже плакала. Слезы тихо текли по щекам, каплями повисая на подбородке, и с этим нужно было что-то делать, немедленно, прямо сейчас делать.

Не давая себе даже шанса задуматься, Лесь присел перед Яськой на корточки.

— Ну, ну чего ты. Не надо. Все будет хорошо. Все будет хорошо, — бессмысленно повторял он, вытирая ладонями мокрое лицо. Сзади Яську обнял Збышек, Лесь видел его огромные лапищи на узких плечах, и он тоже шептал что-то успокоительное.

Но это было неправдой. Потому что хорошо уже не будет. Никогда. В любом случае.

Масальскую кто-то пытается грохнуть, это очевидно. Богатая тетка, старая, мерзкая. Достала всех по самые гланды, да еще и деньгами не делится. Такую не грохнуть — это ж себя не любить. Желающие, наверное, в очередь выстраиваются. Номерки на ладонях пишут.

А если Масальскую пытаются грохнуть… нужно сидеть тихо. Очень тихо. Потому как человек, организовавший покушение на Масальскую, троих малолетних придурков по асфальту размажет.

И ничего этого не будет. Ни торопливых поцелуев по утрам, ни болтовни о работе, ни чаепитий под яблоней. Ни-че-го. Нормальная жизнь закончится, толком и не начавшись.

Господи. Ну какого хрена Яська в это впуталась. Зачем полезла под гребаную кровать? Почему просто не отошла в сторону, это же несложно, это так просто, мать твою!

Почему, почему.

Потому что Яська.

Наверное, ее можно переубедить. Объяснить, удержать, напугать, черт побери. Потому что сейчас нужно бояться! Потому что жизнь нихрена не ромашковое поле, и то, что они всего лишь восемнадцатилетние сопляки — вовсе не повод для гуманизма. Наоборот. Беспомощность привлекает хищников — а они совершенно беспомощны.

Если поставить Яську перед выбором: семья — ну да, у них тут семья, и какая, блядь, разница, из кого она состоит⁈ Если поставить Яську перед выбором: семья или посторонняя малоприятная тетка… Конечно же, Яська выберет семью. И всю жизнь будет винить себя. Всю жизнь будет думать, что позволила убить человека. Это же Яська, черт побери. Она вот такая.

Была бы другая — не села бы два года назад к Лесю за столик.

— Я могу позвонить в Отдел контроля за противоправным использованием магии, — голос у Яськи сел до шепота. — Просто позвонить. И рассказать. Они ведь обязаны проверять такую информацию.

— Это маленький городок, — так же тихо ответил Збышек. — Ты думаешь, здесь есть полноценное отделение ОКИМП? В лучшем случае пара человек. Сидят в кабинете где-нибудь в городской управе. Но вероятнее всего — в головном отделении полиции. Это смежные структуры, их логично под одной крышей объединить.

— А майор, который ко мне подходил — заместитель начальника, — продолжил мысль Лесь. — Полагаешь, он не узнает о твоем заявлении?

— Значит, нужно подать жалобу и на майора!

— Кому? Его начальнику? Ты правда думаешь, что он не в курсе? — скривился в неприятной улыбке Збышек. — Серьезно?

— Да! Серьезно! — вдруг гневно выпрямилась Яська. — Это же полиция! Я не дура, я понимаю, что там есть коррупция. Но не могут же все коррупционерами быть!

— А как же, — фыркнул Лесь. — Конечно, не могут. Особенно начальники. Уж они-то совсем не могут. Начальникам погоны исключительно за честность и принципиальность выдают.

— Значит, напишем в прокуратуру! Или в сейм! Или… пану президенту!

— Или господу богу. В костеле положим записочку под распятие. Уж он точно поможет, — Лесь чувствовал, что его несет, но остановиться не мог.

— Но мы же не можем позволить, чтобы убили человека!

О да. Мы можем позволить, чтобы убили нас.

Яська снова начала плакать, тяжело и безнадежно всхлипывая. Лесь переглянулся со Збышеком.

Ну… Насчет убили — это преувеличение. Убийца, конечно, пытается грохнуть Масальскую — но не станет же он по улицам бегать, направо и налево проклятиями швыряясь. Это Лехва, а не дикие джунгли.

Не идиот же убийца, в самом деле.

Да и легавые не стали бы с очевидной мокрухой связываться. Одно дело — странная болезнь у старухи, и совсем другое — убийство трех человек. Чтобы в такое ввязаться, совсем без мозгов нужно быть.

Сознание Леся раздвоилось. Одна часть успокаивала, убеждала, что все будет нормально, болтала, не затыкаясь, безостановочно: бла-бла-бла-бла-бла. А вторая молчала. И пакостно ухмылялась. Потому что никаких правил в жизни нет. И случиться может все, что угодно.

Но Яська, черт побери, плакала. А если ты кого-то любишь… Ты не можешь смотреть, как этот человек плачет. Просто не можешь, и все.

— Ладно. Попробуем написать заявление в Отдел контроля, — обреченно кивнул Лесь. — По-моему, это пиздец, но мы попробуем.