3

Обо всем этом я рассказал Джен утром, часов в одиннадцать, я чуть не написал «на следующий день», но день-то был тот же самый. Без сомнений, это был самый длинный день в моей жизни. И я довольно подробно о нем рассказал, закончив тем, что Вильям Уортон завершил свою жизнь, лежа на койке, простреленный в нескольких местах пулями из пистолета Перси.

Однако это не совсем так. На самом деле последнее, что я описал, — черные мушки, вылетевшие из Перси, или не мушки, не знаю, что это было. Об этом трудно рассказывать, даже своей жене, но я рассказал.

И пока я говорил, она принесла мне черного кофе — по полчашки, потому что руки у меня дрожали так сильно, что целую я бы непременно расплескал. Когда я закончил рассказ, руки уже дрожали меньше и я мог даже чего-нибудь съесть — яичницу или суп.

— Нас спасло только то, что практически не пришлось врать.

— Да, просто кое о чем не сказали, — произнесла она и кивнула. — Так, мелочи вроде того, как вы вывезли приговоренного убийцу из тюрьмы, как он вылечил умирающую женщину и как потом довел Перси Уэтмора до сумасшествия — чем? — тем, что выплюнул чистую опухоль мозга ему в горло…

— Я не знаю, Джен. Только знаю, что если ты станешь продолжать в том же духе, то либо будешь доедать этот суп сама, либо выльешь его собаке.

— Извини. Но я ведь права, так?

— Да, — сказал я. — Но только наш поход нельзя назвать ни побегом, ни увольнением, скорее это «командировка». Но даже Перси не сможет об этом рассказать, если он вообще когда-нибудь придет в себя.

— Если придет в себя… — эхом отозвалась она. — Насколько такое возможно?

Я покачал головой, показывая, что не имею понятия. Но я представлял себе: я был почти уверен, что он не придет в себя ни в 1932-м, ни в 1942-м, ни в 1952-м. В этом я оказался прав. Перси Уэтмор оставался в Бриар Ридже, пока тот не сгорел дотла в 1944-м. Семнадцать человек погибло в пожаре, но Перси среди них не было. Такого же молчаливого и отрешенного (я выучил слово, которым определяется это состояние, — ступор, кататония), его вывел один из охранников задолго до того, как огонь дошел до его крыла. Перси перевели в другое место, я не помню названия, да, наверное, это и не важно, и он умер там в 1965-м. Насколько я знаю, последними словами, которые он вообще произносил в жизни, были те, когда он сказал нам, что мы можем отметить его на выходе… если не хотим объяснять, почему он ушел так рано.

Ирония оказалась в том, что нам почти ничего объяснять и не пришлось. Перси сошел с ума и застрелил Вильяма Уортона. Это мы и сказали, и каждое слово было правдой. Когда Андерсон спросил Брута, как вел себя Перси перед выстрелами, Брут ответил одним словом: «Тихо», и тут я пережил ужасный момент, потому что испугался, что рассмеюсь. Ибо это тоже правда: Перси вел себя тихо, поскольку большую часть смены его рот был заклеен клейкой лентой и он мог только мычать.

Кэртис продержал Перси до восьми утра, Перси молчал, как индеец из табачной лавки, но вид у него был жуткий. К тому времени пришел Хэл Мурс, суровый, уже знающий обо всем и готовый вновь приступить к работе. Кэртис Андерсон тут же сдал ему дела с таким облегчением, что мы все это почувствовали. Испуганный, взвинченный человек исчез, это был снова начальник Мурс, он решительно подошел к Перси, взял его за плечи своими крупными руками и сильно встряхнул.

— Сынок! — закричал он в бессмысленное лицо Перси — лицо, начавшее уже размягчаться, как воск. — Сынок! Ты меня слышишь? Скажи мне, если слышишь! Я хочу знать, что здесь произошло!

Конечно же, Перси ничего не сказал. Андерсон хотел разделаться с Перси: обсудить, как лучше уладить это дело, имевшее явно политическую окраску, но Мурс отложил разговор с ним на время и потащил меня на Милю. Коффи лежал на койке, отвернувшись лицом к стене, ноги болтались, как всегда, до земли. Казалось, что он спит, и, наверное, правда, спал… хотя он не всегда был таким, как казался, мы потом это узнали.

— То, что произошло у меня дома, как-то связано с тем, что случилось здесь, когда вы вернулись? — спросил Мурс очень тихо. — Я прикрою вас, как смогу, даже если это будет стоить мне работы, но я должен знать.

Я покачал головой. Когда я говорил, то тоже понижал голос. В блоке сновало больше десятка следователей. Один из них фотографировал Уортона в камере. Кэртис Андерсон повернулся в ту сторону, и на время нас видел только Брут.

— Нет, сэр. Мы доставили Джона обратно в камеру, потом выпустили Перси из смирительной комнаты, куда затащили его в целях безопасности. Я думал, он станет кипятиться, но он был спокоен. Только попросил вернуть пистолет и дубинку. Больше ничего не сказал, просто вышел в коридор. А потом, когда дошел до камеры Уортона, достал пистолет и давай стрелять.

— Как считаешь, может, он из-за смирительной комнаты тронулся?

— Нет, сэр.

— Вы надевали на него смирительную рубашку?

— Нет, сэр. Не было нужды.

— Он вел себя смирно? Не сопротивлялся?

— Нет, не сопротивлялся.

— Даже когда понял, что вы хотите запереть его в смирительной комнате?

— Именно так. — Я хотел было слегка приукрасить, добавить пару слов о Перси, но поборол себя. Чем проще, тем лучше, я это знал. — Не было шума. Он просто отошел в угол и сидел там.

— И ничего не говорил об Уортоне?

— Нет, сэр.

— И о Коффи тоже?

Я покачал головой.

— Перси имел что-то против Уортона? Может, он за что-то рассчитался?

— Вполне возможно, — сказал я еще тише. — Перси очень небрежно относился к тому, где можно ходить. Однажды Уортон дотянулся до него, прижал к решетке и слегка пощупал. — Я помедлил. — Ну, позволил себе кое-что, можно так сказать.

— И больше ничего? Только «слегка его пощупал» и все?

— Да, но Перси это очень возмутило, к тому же Уортон сказал что-то вроде того, что с удовольствием трахнул бы скорее Перси, чем его сестру.

— У-гу. — Мурс все время смотрел на Джона Коффи, словно ему требовалось постоянное подтверждение реальности существования этого человека. — Это не объясняет случившегося с ним, но многое говорит о том, почему он стрелял именно в Уортона, а не в Коффи или в кого-нибудь из твоих людей. А твои парни, Пол, они все скажут одно и то же?

— Да, сэр, — ответил я тогда ему. — И они расскажут, — пояснил я Джен, начиная есть суп, поданный на стол. — Я об этом позабочусь.

— Ты солгал, — сказала она. — Ты солгал Хэлу.

Вот такие они все жены. Всегда ищут дырочки, проеденные молью, в лучшем костюме и, как правило, находят.

— Давай посмотрим с другой стороны. Я не сказал ему ничего такого, с чем мы оба не смогли бы жить дальше. Хэл, я думаю, чист. Его там даже не было, в конце концов. Он сидел дома и ухаживал за женой, пока Кэртис не позвонил ему.

— Он не сообщил, как Мелинда?

— Было не до этого, но мы потом поговорили еще, когда уезжали с Брутом. Мелли многого не помнит, но чувствует себя хорошо. Ходит. Говорит о клумбах, о цветнике, который разобьет на следующий год.

Какое-то время моя жена сидела и наблюдала, как я ем. Потом спросила:

— А Хэл знает, что это чудо? Он понимает?

— Да, мы все понимаем, все, кто там находился.

— Отчасти я жалею, что не была там, — сказала она, — но в глубине души все-таки рада этому. Если бы я увидела, как с глаз Савла отпадают корки по дороге в Дамаск, то, наверное, умерла бы от разрыва сердца.

— Не-е. — Я наклонил тарелку, чтобы зачерпнуть последнюю ложку, — может быть, сварила ему супчик. Вот такой, очень вкусный.

— Хорошо. — Но она думала совсем не о супе и не о превращениях Савла по дороге в Дамаск. Она смотрела на горы за окном, опершись подбородком на руки, а глаза ее подернулись дымкой, как горы летним утром перед знойным днем. Таким летним утром, как тогда, когда нашли девочек Деттерик, подумал я безо всякой причины. Интересно, почему они не кричали? Убийца ударил их, кровь была и на веранде, и на ступеньках. Так почему же они не кричали?

— Ты считаешь, это Джон Коффи на самом деле убил Уортона? — спросила Дженис, отвернувшись наконец от окна. — Это не несчастный случай, не совпадение, ты думаешь, он использовал Перси Уэтмора как оружие против Уортона.

— Да.

— Почему?

— Я не знаю.

— Расскажи мне, пожалуйста, еще раз, что произошло, когда ты вел Коффи по Миле. Только это.

И я рассказал. Я повторил, что худая рука, просунувшаяся между прутьев решетки и схватившая Джона за бицепс, была похожа на змею — водяную мокасиновую змею, мы их так боялись в детстве, когда плавали в реке, — и как Коффи сказал, что Уортон плохой человек. Почти прошептал.

— А Уортон ответил?.. — Опять моя жена глядела в окно, но все равно слушала.

— Уортон сказал: «Правда, ниггер, хуже не бывает».

— И это все?

— Да. У меня тогда появилось чувство: что-то должно случиться, но ничего не произошло. Брут отодрал руку Уортона от Джона и посоветовал ложиться, что Уортон и сделал. Но сначала болтал что-то о том, что для негров должен быть свой электрический стул, и это все. Мы пошли по своим делам.

— Джон Коффи назвал его плохим человеком.

— Да. Однажды он сказал то же самое и про Перси. А может, и не однажды. Я точно не помню, но знаю, что такое было.

— Но ведь Уортон лично Джону Коффи ничего не сделал, верно? Как он сделал, скажем, Перси.

— Да. Их камеры расположены так: Уортона — около стола дежурного с одной стороны, а Джона — гораздо дальше и по другой стороне. Они и видеть-то толком друг друга не могли.

— Расскажи мне еще раз, как выглядел Коффи, когда Уортон схватил его.

— Дженис, это не приведет нас ни к чему.

— Может, и нет, а может, и приведет. Расскажи еще раз, как он выглядел.

Я вздохнул.

— Думаю, можно сказать, что он был потрясен. Он ахнул. Как ты ахаешь, когда сидишь на пляже, а я подкрадусь и брызну тебе на спину холодной водой. Или как будто ему дали пощечину.

— Конечно, — согласилась она. — Схватить так неожиданно, это способно напугать.

— Да, — сказал я. А потом: — Нет.

— Так что, да или нет?

— Нет. Не то чтобы потрясение… Так было, когда он хотел, чтобы я вошел в его камеру и он смог бы вылечить мою инфекцию. Или когда желал, чтобы я передал ему мышь. Он удивился, но не потому, что до него дотронулись… не совсем так… о Боже, Джен, я не знаю.

— Ладно, оставим это, — согласилась она. — Я просто не могу представить, почему он это сделал. Он ведь по натуре совсем не агрессивен. Отсюда следует другой вопрос, Пол: как ты сможешь его казнить, если прав насчет девочек? Как ты сможешь посадить его на электрический стул, если кто-то другой…

Я дернулся на стуле. Ударил локтем по тарелке и сбросил ее на пол, она разбилась. Мне вдруг пришла в голову мысль. В тот момент во мне заговорила скорее интуиция, чем логика.

— Пол? — встревоженно спросила Дженис. — Что с тобой?

— Я не знаю, — ответил я. — Я ничего точно не знаю, но я хочу попытаться узнать.