6

В эту ночь я не работал. Я сидел в гостиной нашего маленького дома, курил сигареты, слушал радио и смотрел, как темнота поднимается с земли, чтобы поглотить небо. Телевидение — хорошая штука, я ничего не имею против, но мне не нравится, что оно отвлекает от остального мира, приковывает к своему стеклянному окну. В этом смысле радио лучше. Вошла Дженис, присела на подлокотник кресла и взяла меня за руку. Мы помолчали немного, слушая «Колледж музыкальных знаний» Кэл Кайзера и глядя, как зажигаются звезды. Мне было хорошо.

— Извини, что назвала тебя трусом, — сказала она. — Мне так плохо, хуже я ничего не говорила тебе за всю нашу жизнь.

— Даже в тот день, когда мы поехали с палаткой и ты назвала меня старым вонючим Сэмом? — спросил я, и мы рассмеялись, потом поцеловались раз или два, и снова между нами воцарился мир. Она была так красива, моя Дженис, она мне до сих пор снится. Старому и уставшему от жизни, мне снится, что она входит в мою комнату в этом одиноком, заброшенном месте, где коридоры пахнут мочой и тушеной капустой, мне снится, что она молода и прекрасна, с голубыми глазами и высокой красивой грудью, к которой я не мог не прикасаться, и она говорит: «Ну что, дорогой, меня не было в той автобусной катастрофе. Ты ошибся, вот и все». Даже сейчас мне это снится, и иногда, когда я просыпаюсь и понимаю, что видел сон, я плачу. Я, который почти никогда не плакал молодым.

— А Хэл знает? — проговорила она наконец.

— Что Джон невиновен? Мне неизвестно, откуда он может знать.

— Он в состоянии помочь? Он может повлиять на Крибуса?

— Нисколько, дорогая.

Она кивнула, словно этого и ожидала.

— Тогда не говори ему. Если он не способен помочь, то ради Бога, не говори ему.

— Не скажу.

Она подняла на меня свой строгий взгляд.

— Ты не говори, что болен, когда наступит та ночь. Никто из вас не должен. Вы не можете.

— Да, не можем. Если мы будем там, то по крайней мере сделаем все быстрее. Хоть это в нашей власти. Чтобы не получилось, как с Делакруа. — На секунду, слава Богу недолгую, я увидел, как черная шелковая маска горит на лице Делакруа, открывая спекшиеся сгустки студня, бывшие когда-то глазами.

— У вас нет выхода, да? — Она взяла мою руку, потерла ее о свою мягкую бархатистую щеку.

— Бедный Пол. Бедный парень.

Я ничего не сказал. Никогда раньше, ни потом мне так не хотелось бежать. Просто взять с собой Джен и бежать куда глаза глядят с одной сумкой на двоих.

— Мой бедный парень, — повторила она, а потом произнесла: — Поговори с ним.

— С кем? С Джоном?

— Да. Поговори с ним. Узнай, чего он хочет.

Я обдумал ее слова и кивнул. Она была права. Как всегда.