Глава 2

То самое, из самого темного угла моего подсознания, ожившее. Жук. Огромный, выше человека. Хитиновый панцирь отливал сине-черным, как гниющий металл. Фасеточные глаза, холодные и бездонные, обшарили помещение, остановившись на нашей группе. Длинные, острые мандибулы пошевелились, издав влажный щелкающий звук. Запахло озоном и гнилью.

Ужас сковал меня ледяными оковами. Я не могла пошевелиться, не могла издать звук. Рядом одна из девушек-инопланетянок тихо вскрикнула, похожим на писк.

И тут Тучка, моя маленькая, совсем домашняя, вырвалась из моих ослабевших рук. Она встала между мной и чудовищем, выгнула спину дугой. И зашипела. Не испуганно, а яростно, низко, с таким первобытным вызовом, будто она была не пятикилограммовым комочком меха, а огромной пантерой, защищающей свою территорию. Этот звук, такой знакомый и такой дикий в данном контексте, разорвал ледяной паралич.

Жук на мгновение замер, его щупальце дёрнулось, будто в нерешительности. Этот крошечный, пушистый зверь, шипящий на него в полутьме, явно не вписывался в его расчеты.

А я смотрела на свою кошку, на это воплощение бесстрашной преданности, и в груди, рядом с тоской и страхом, вспыхнула крошечная, хрупкая искра. Если она не сдается, то и я не имею права. Мы можем умереть. Но мы не будем жертвами тихо.

Искра погасла почти сразу, затоптанная новым витком ужаса от щелкающих мандибул. Но она была. И пока Тучка стояла между мной и кошмаром, я цеплялась за это чувство, как утопающий за соломинку. Мы вместе. И это пока все, что у нас есть.

Время потянулось, лишенное всяких ориентиров. Оно превратилось в густую, вязкую субстанцию, в которой мы медленно тонули. Не было окон, не было смены света, только вечный искусственный полумрак, изредка нарушаемый резкими вспышками холодного голубоватого света на потолке, которые, казалось, ничему не служили. Единственным подобием ритма были кормления.

Глухой скрежет, щелчок — в стене открывалось узкое отверстие, и оттуда выдвигались плоские чаши с серой, желеобразной массой. Она не имела ни вкуса, ни запаха, лишь оставляла на языке ощущение мелкого песка и легкой горечи. Даже голод, острый и сводящий с ума в первые «дни», не мог заставить меня съесть больше пары ложек. Мое тело отвергало эту чуждую пищу. Тучка, после одного осторожного обнюхивания, отворачивалась с таким видом царственного презрения, будто ей предложили дохлого таракана вместо тунца. Она худела, ее блестящая шерсть тускнела, но в ее янтарных глазах по-прежнему горел непокорный огонек. Она охотилась в нашем каменном мешке на несуществующих мышей, лазила по решетке, будто это была домашняя стенка, и требовательно тыкалась лбом в мою руку, заставляя чесать ее за ухом. Ее ритуалы, ее упрямая верность привычкам — вот что оставалось нашей единственной хронометрией.

Я следила за циклами вспышек и кормлений, пытаясь вести счет в уме. Но скоро цифры спутались и потеряли смысл. Что такое «день», если он не несет в себе рассвета, а лишь приносит новую порцию безысходности? Соседки по несчастью, те самые странные существа за решеткой, вели себя тихо. Плач той, что с пальцами-стеблями, давно стих, сменившись апатичным оцепенением. Мы иногда переглядывались, и в их многочисленных глазах я читала ту же истощающую душу тоску, ту же усталость от страха, который стал фоном, как этот вечный гул в стенах.

Я сама превращалась в тень. Силы уходили, утекали сквозь пальцы вместе с бесцветным временем. Мысли становились вялыми, медленными. Даже паника притупилась, стала глухой, ноющей болью где-то в глубине. Я цеплялась за тепло Тучки, спящей у меня на коленях, за ее мурлыканье, которое казалось теперь единственной реальной вибрацией во всем этом искусственном мире. Иногда мне снилось то самое окно, сковорода, солнечный зайчик. Но сны были хрупкими, как мыльные пузыри, и лопались, едва я открывала глаза, натыкаясь взглядом на холодную решетку.

И вот, в конце одного такого неотличимого от других цикла, когда я чувствовала себя абсолютно вымотанной, опустошенной до дна, почти примирившейся с этой вечной серой петлей, раздался знакомый, леденящий душу звук.

Не тихий скрежет кормушки, а тяжелый, гулкий скрежет основной двери. Тот самый, что возвещал появление Них.

Тучка мгновенно проснулась. Ее тело напряглось, уши прижались. Из ее горла вырвалось низкое, предупреждающее рычание. В дальнем углу зашелестело, зашевелились испуганные тени.

Но прежде чем дверь сдвинулась с места, снаружи донеслось нечто новое. Не тишина и не привычный механический гул. Откуда-то издалека, приглушенно стенами, прорвалась отрывистая трель, похожая на выстрел, затем другой звук — глухой удар, словно что-то тяжелое рухнуло. Потом — крики. Но не крики страха, какие могли бы издавать мы, а резкие, отрывистые возгласы, скорее похожие на команды или боевые кличи. Воздух содрогнулся от низкого, вибрирующего гула, от которого заныли зубы.

Бой. Снаружи шел бой.

Сердце, уже привыкшее к немому ужасу, забилось в новом, лихорадочном ритме. Это хорошо? Это плохо? Любая перемена в этом аду могла нести как освобождение, так и смерть, еще более мучительную. Инстинкт самосохранения, заглушенный было апатией, проснулся острым, животным уколом. Спрятаться.

Одним движением, на остатках адреналина, я схватила Тучку, прижала к груди и отползла в самый дальний угол камеры, за тень выступающей балки. Здесь было чуть темнее. Здесь нас, возможно, не сразу увидят. Хотя бы не так быстро. Я вжалась в холодный металл, стараясь слиться с ним, затаив дыхание. Тучка не сопротивлялась, лишь тихо рычала, уставившись на дверь.

Скребущий звук открывающейся створки заглушил на секунду шум схватки снаружи. Дверь распахнулась не до конца, резко и неровно, будто ее толкнули с силой.

И в проеме показались не знакомые хитиновые твари.

Это были другие. Инопланетные рожи, как я мысленно окрестила их в первый же миг. Существа в одинаковых, плотно облегающих костюмах серо-стального цвета, но вот формы тел и голов под этими костюмами различались. Я мельком увидела вытянутый череп с крупными темными глазами; широкое, плоское лицо со складками кожи; голову, больше похожую на голову ящерицы с гребнем. Их движения были резкими, скоординированными. Они не смотрели на нас с безразличным любопытством жуков. Их взгляды, быстрые и оценивающие, метались по камере, сканируя пространство, и в них читалась не злоба, а напряженная целеустремленность.

Один из них, с ящероподобной головой, издал короткий, щелкающий звук, указывая в нашу сторону. Я закрыла глаза, прижав к себе Тучку, в последней, отчаянной надежде, что меня пронесет.

Но шаги, быстрые и твердые, уже приближались к моему углу.