Глава 18

Вечером я вздрогнула от телефонного громкого звонка из кабинета генерала. Глаша подошла к аппарату и тут же позвала меня, махая рукой и улыбаясь:

— Сергей Витальевич! Иди скорее!

Я подскочила и выхватила трубку:

— Алло!

— Добрый вечер, Валюша! — услышала я и сердце забилось отчаянно. — Узнала?

— Да, конечно! — зазвенел мой голос. — Рада слышать вас!

— Жаль, что не смог проститься, — сказал он и как-то сник. — Надеюсь, ты не очень обижена? Письмо мое получила?

— Да-да! — зачастила я. — И совсем не обижена. Только расстроена, что не сможете меня проводить к первому сентября. Я так хотела видеть вас рядом.

— Ну, ничего, еще успеется. Скоро уже должен приехать.

— А как скоро?

— Думаю, дней через десять. Если всё пойдет нормально.

— Ох, как жаль! — вздохнула я, огорченно. — Уже третьего я уезжаю на картошку на целый месяц.

— Какую это картошку? — Повысил он голос в недоумении.

— Нас посылают отбывать трудовую повинность в колхоз. Такая уж установка во всех вузах. Я не могу отказаться, хотя и кандидат. Мне как комсомолке будет стыдно увиливать от этого и при том может сказаться на моей характеристике и даже на оценках. Так что не уговаривайте, — сразу поставила я все точки в его будущем сопротивлении, — я поеду.

Он замолчал.

— Алло? Сергей Витальевич вы здесь? — испугалась я его молчания.

— Здесь я, — услышала я строгий голос и даже смутилась. — Думаю.

Мы молчали оба. Потом я услышала его тяжелый вздох:

— Может быть ты и права. Скорее всего, именно так и есть. Тогда оставь адрес Глаше и передай ей трубку.

Я протянула ей телефон и села тут же на стул, подняв голову и глядя ей в лицо. Она слушала и только кивала:

— «Да. Обязательно. Хорошо. Сделаю, как сказали» — слышала я в ответ на его наставления. Потом протянула её мне вновь:

— Тебя. — И вышла.

Я схватила трубку и прижала к уху.

— Ты здесь, Валюша? — услышала я его ласковый голос.

— Да-да, здесь!

— Жаль, что уезжаешь, но я тебя еще увижу. Веди себя спокойно, и смотри не простудись. Я приказал Глаше, чтобы помогла собраться. Оставь адрес обязательно. И еще. Помни, что я буду… мы будем за тебя переживать.

— Мне тоже жаль, что не увижу вас, Сергей Витальевич и не скажу, как вы все мне дороги. Особенно вы. Я привязалась к вам и надеюсь на скорую встречу.

Он как-то притих, и не смело спросил:

— Ты оговорилась про меня или же я не ослышался?

— Нет. — Твердо сказала я. — Вы не ошиблись. Вы мне очень дороги, товарищ генерал.

Тут я вдруг всхлипнула:

— Возвращайся скорее, Сережа! Я очень скучаю!

За трубкой воцарилась мертвая тишина. Потом резкий вздох:

— Я тоже, моя дорогая девочка! Я тоже очень!

Он задыхался от счастья, как впрочем, и я.

— До свидания! — Быстро скомкала я разговор и бросила трубку на аппарат, даже не услышав ответ.

Я смотрела на телефон и всё ждала, что он перезвонит, но тот молчал. Вздохнув, пошла в кухню и увидев Глашу, сидящую за столом с недопитым чаем, разревелась. Она подскочила:

— Он что, тебя обидел? — вскричала она.

— Нет-нет! — утирала я слезы и улыбалась. — Наоборот, сказал, что скучает.

— Эх, ты, малышка! Всё-то тебе слезы! Радоваться надо, что любит!

— Про любит — не сказал! — Подняла я на неё счастливые глаза.

— Любит-любит! Раз звонит и спрашивает и еще наказы дает. Давно я его таким не видела. Помолодел даже. И всё для тебя. Цени!

— Я и так ценю и его и всех вас. И люблю.

— Мы тебя тоже! — прижала она мою голову к своему животу и поцеловала в волосы.

* * *

Через три дня я впервые перешагнула порог своего института. Народу было много и разного как студентов, так и сопровождающих. Шум стоял приличный и на улице и в самом здании.

Я еле нашла ту самую аудиторию, где должно состояться наше первое знакомство. У входа стояла толпа молодежи. Они оживленно болтали, смеялись, вскрикивали, приветствуя своих знакомых. Я увидела в той толпе и Машу. Она с радостным криком бросилась мне навстречу и закружила в объятиях.

— Как ты здесь? Поступила? Или кого сопровождаешь?

— Тебя ищу! — засмеялась я. — Поступила, правда пока только кандидатом. Так что будем учиться вместе.

Она вскрикнула от радости и поцеловала меня в щеку.

— Молодец! Отлично! А где будешь жить? Всё там же у генерала?

— Да там же, — ответила я, слегка смутившись. — Где еще. Снимать не могу, мало денег. Общагу не дадут. Так что воспользуюсь милостью товарища моего отца.

— Да и правильно, — подтвердила она мои слова. — А поступление он тоже организовал?

— Да, — честно ответила и посмотрела ей в глаза. — Ты же не осуждаешь меня?

— Нет-нет! — вскрикнула она. — Разве можно. Тем более и сдала ты хорошо. Так что вполне можешь учиться.

Тут прозвенел звонок, и все бросились в аудиторию. Мы тоже вошли и сели с краю. Курс был большим. В основном девчонки, но на четверть все же были и ребята. Вошли двое, как мы узнали позже — декан и куратор, по местному воспитатель, помощник декана. Он высокий, средних лет мужчина с холодным лицом барина, одетый по моде и она — женщина таких же лет с выправкой комиссарши гражданской войны.

— Ей бы еще кожаную тужурку и наган сбоку! — хихикнула я про себя. — А так вылитая! Даже стрижка в каре и волосы за ушами!

Декан поздравил всех с поступлением, рассказал немного о самом ВУЗе, о его истории и назвал несколько известных фамилий, бывших студентами этого учебного заведения, потом пожелал нам всем брать с них пример и стать такими же значимыми в жизни. Ушел под аплодисменты, передав бразды правления в руки куратора-помощницы. Она также пожелала нам успехов и начала отвечать на вопросы, которые посыпались со всех сторон. Спрашивали о стипендии, о местах в общежитии, о возможности дополнительных занятий по физкультуре и спорту, о сельхозработах. Мне, по сути, было все более-менее понятно, так как опыт имелся из прошлой жизни. Заинтересовали некоторые вопросы быта и денежного содержания. Это стоило запомнить на будущее, так, на всякий случай. Потом начались деления на группы. Курс разделился на четыре по пятнадцать человек. Выбрали старосту в каждой. Я предложила Машу, и её одобрили, так как потом она рассказала мне, все девчонки были из ее комнаты, почти половина, а остальные примкнули за ними будучи знакомыми. Были еще двое ребят. Те, как мне показалось, пошли за своими симпатиями, скорее всего.

По окончании мы с Машей искали комитет комсомола, чтобы встать на учет. Там тоже стояла толпа. Дождавшись своей очереди, заплатили членские взносы вперед и просроченные за лето. Узнали, что комсорг будет только один всего курса и назначен самим комитетом, а по группам позже изберутся его помощники, которые и будут доводить до каждого правила и собирать взносы.

С моей подачи, обследовали здание на предмет библиотеки, читального зала, лингафонных кабинетов и конечно столовой. Там мы задержались, рассматривая помещение и его ассортимент. Здесь тоже было полно и студентов и преподов. В буфете я увидела салаты из овощей, пирожки, кексы, и песочные коржики. А еще чай и кофе с молоком. Были там и бутерброды с сыром и колбасой, которые тут же расхватывались проголодавшейся молодежью.

Над всем этим залом, довольно большим и светлым, витал запах выпечки и кофе. Но не такой, как в моем времени, а какой-то казенный, что ли. Так пахли общественные столовые в бытность моей молодости, которую я уже и подзабыла. Шум стоял соответствующий из голосов, стуков подносов, шарканьем ног.

Мы не стали ничего брать, лишь посмотрели цены и обстановку, сделав для себя определенные выводы.

Поняв и приняв всё, вышли на улицу, и пошли бродить по Москве. Она рассказывала мне про себя, как устроилась, и я приходила в ужас, от ее рассказа. Особенно про общежитие. Комната на восемь человек, кровати с продавленными сетками, плохо пахнувшими матрасами и подушками, и белье, влажное и серое от частых стирок хозяйственным мылом. Душ в конце коридора и очереди, так что умыться или сходить в туалет просто сложно, особенно по утрам и вечерам, когда все собираются вместе после учебы. Кухня одна на всю девчачью половину. Вторая душевая и кухня на половине парней по другую сторону от центральной лестницы.

Девчонки разные, с разными характерами и склонностями. Многие из провинции, так что на полном собственном обеспечении. Тем более что вырвались из-под опеки родителей и теперь вдыхают свободу полной грудью, то есть приходят поздно, громко разговаривают, когда другие уже легли.

— Некоторые даже ссорятся из-за мелочей и это неприятно, — рассказывала мне Маша. — А некоторые так даже пытаются вменить свои правила, то есть все общее, как в детдоме — вещи, еда, книги. Мы, большинство, не согласны и на этом было покончено. Хотя я как-то застала двоих, которые хотели открыть чемодан одной местной, москвички. Та хорошо одета и видимо имела такие же вещи. Устроила им разнос, обещала сообщить старшей по общежитию. Они слезно просили прощения и обещали больше такого не делать. Я понимаю, девчонки молодые, хочется одеться и не выглядеть провинциалкой. При том тут еще и мальчики и столица. Все вокруг говорит о больших возможностях для юных девиц в поисках приличной пары и реально остаться в Москве. Но не до такой же степени! В кухнях тоже грязно, девчонки не хотят убирать за собой, ругаются, особенно кто постарше курсом. В общем, бедлам! И ты хочешь туда? — Повернулась она ко мне и строго взглянула.

Я чуть не поперхнулась мороженым. Не об этом сейчас думала, я просто слушала ее, не вникая в обстоятельства. Да и зачем! Пока живу в комфорте и довольстве, а что будет потом, то будет потом.

— Да я и не думала пока, — слизнула я слой мороженого, которое уже почти растаяло в руке. — Кто знает, что будет к концу семестра. Там посмотрим. Пока меня не выгоняют и я благодарна им за это. Очень хорошие и добрые люди. Приняли меня как родную. Особенно Глаша, домработница генерала. Водителя Иваныча ты видела, а вот сам хозяин воспитанный и благородный человек. Как-нибудь я приглашу тебя к нам в гости. Думаю, что тебе понравятся они все.

Она повернула голову и кивнула, так обыденно, будто была у меня не раз и всё уже знала. Я смотрела на неё и думала, что ее крепкая фигурка ниже меня ростом со светлыми волосами и серыми глазами «истинной арийки», в общем, была симпатичной, если бы не строгий и какой-то хмурый взгляд, который не располагал к легкому знакомству или флирту. Одета была просто — ситцевое платье в мелкий цветочек, носки и босоножки. Волосы густые и длинные были заплетены в две косы и уложены на затылке, скрепленные тусклой лентой. В руках держала неизменный атрибут студента — чемоданчик. То есть весь её образ говорил о том, что она приехала учиться и ей некогда заниматься чувственными вопросами. Отличница, комсомолка, хотя и из немецкой среды, среды обрусевших немцев, поселившихся в Поволжье еще в конце восемнадцатого века. Уж сколько в ней было немецкой крови — вопрос, а вот чувашей или мордвы могло быть больше. Она к тому же была старше многих в группе, и мне импонировали её серьезность и какая-то хваткость, чего никогда не было у меня. Она как тот грибок боровичок стояла на земле плотно и спокойно.

Так болтая обо всем, мы дошли до метро и разъехались в разные стороны. Предварительно я дала ей телефон и попросила сообщить мне во сколько мы будем отъезжать, так как кураторша не дала нам прямой ответ. Все зависело от автохозяйства, которое выделяет автобусы для этой цели. Да и адрес колхоза тоже пока был неизвестен.

Я спешила домой в приподнятом настроении. Во-первых, там меня ждала Глаша с рассказом о моем первом дне, а во-вторых звонок Сергея Витальевича или Сережи, как я называла его про себя. Вскочив в подъезд, я наткнулась на любопытное лицо консьержки.

— А, вот и наша студентка! — Уперлась она руками в костлявые бока. — А что же без авто? Или уже не возят девочку туда и обратно?

— Не ваше дело! — грубо бросила ей и побежала наверх.

— Ах, какая грубиянка! Вот пожалуюсь генералу. То-то он тебя шуганет. А то прижилась в чужой квартире!

Я уже не слушала её, вставляя ключ в двери. Ворвалась в коридор:

— Глаша! — закричала я, бросая портфель на столик в прихожей. — Я пришла!

Из кухни, вытирая фартуком руки, выглянула Глаша.

— А! Уже пришла. Мой руки, буду тебя кормить, — улыбнулась она.

Я пробежала в туалетную комнату и взглянула на себя в зеркало. Тут же стоял одеколон генерала. Взяв в руки, вдохнула запах и улыбнулась — так пахло от него, это был его запах. Как называется, я не знала, но что он французский, могла понять по этикетке.

— Обязательно спрошу как-нибудь.

Глаша слушала меня внимательно и даже комментировала, когда я рассказывала ей обо всем, что произошло и даже про Машу. Она, конечно, подтвердила, что обязательно надо привести, раз я нашла себе подружку.

Целый вечер я ждала телефонного звонка, но так и не дождалась. Легла спать расстроенная, на что Глаша успокаивала меня, говоря, что занят и не может вырваться.

— Может даже в поле, в палатках живут. Где там телефоны. Завтра и позвонит, вот увидишь.

Весь следующий день мы посвятили сборам. Глаша достала откуда-то огромный вещмешок, куда заложила свои кирзовые сапоги, на размер больше моих, сказав, что надену носки и все будет нормально.

— Кирза проверенный войной атрибут солдата — не промокает. Ноги будут в тепле, и сама не простынешь.

Свернула и перетянула для надежности веревкой ватник. Где только взяла! А еще отрезала и подшила плащ палатку Иваныча. С капюшоном.

— От дождя — первое дело, — говорила она, отводя мои руки. — Потом спасибо скажешь. А уж свои вещи сложи, какие хочешь. Только не бери много, все равно не нужны будут. Увидишь. Не на вечеринку чай едешь, на работу, да еще и в осень. Всякая погода будет, а тротуаров там нету — сплошная грязь и лужи.

Я вспомнила свою молодость и тамошние работы в колхозе. Жили мы в пионерском лагере, в комнатах теплых и светлых. Кормили нас хорошо, даже развлекали танцами и кино каждый день. Чем здесь будут баловать, не знала, но судя по хмурому Глашиному лицу, не надеялась на прежнюю жизнь.

Вечером тоже не было звонка. Я просидела у телефона несколько часов. Даже плакала. Глаша успокаивала и вздыхала. Прижимая голову к своему мягкому животу и целуя в волосы, приговаривала:

— Все будет хорошо, девочка моя. Он помнит и тоже страдает, вот увидишь, когда вернется. Еще смеяться вместе будите.

Уже поздно ночью я написала ему сумбурное письмо о своих чувствах. Спала плохо, просыпалась часто и вздыхала. Тяжесть лежала на сердце:

— Что случилось? Почему молчит? Иваныч тоже. Как я поеду с таким грузом?

* * *

Утро было серым и безрадостным. Быстро оделась, позавтракала только ради Глаши, еле впихнув в себя омлет и кружку какао с бутербродом. Оделась в свой спортивный костюм, что купила в ГУМе, а под него блузку с коротким рукавом, если будет жарко. Пока утренняя прохлада держалась сравнительно долго. У подъезда уже стояло такси, которое Глаша заказала еще вчера. Спустилась сама со мной и затолкала в багажник мешок, а корзинку со снедью поставила на заднее сидение. В руках у меня был двухлитровый термос, китайского производства. Расцеловав в обе щеки, смахнула слезу и тайком перекрестила.

— Ну, с Богом! — сказала она. — Напиши, как доедешь и устроишься. Я передам нашим.

Она не стала говорить кому именно, так как в дверях подъезда уже стояла любопытная консьержка и с удивлением рассматривала эту картину.

— Вот она сейчас нарвется на отчаявшуюся Глашу и получит по мордасам! — Почему-то подумала я и одернула сама себя. — Да что с тобой, старушка! Что-то ты злая стала. Или расстроенная?

Я видела, как махала мне Глаша и утирала слезы. Мне тоже было нехорошо, будто прощалась с нею. И вновь одернула себя.

— А мамка-то плачет! — вдруг повернулся ко мне водитель. — Далече едешь-то?

— В колхоз. Картошку копать! — сердито ответила я и отвернулась.

— Студентка значит, — констатировал он факт, будто знал что-то. — Какие из вас колхозники! — хмыкнул он жалостливо. — Беда одна. Не столько собираете, сколько потом оставляете! Эх, ма!

Я не ответила на его слова, так как знала, что он прав — собиратели из нас аховые. Ведь мы не получим ни денег, ни привилегий, только что необходимость лишних рук, чтобы продукт в земле не остался. Своих-то не хватает. Молодежь стремится в город, а другие остались на войне. Обмелели села и деревни людьми, вот и гоняют студентов на выручку. Посадить посадят, а выкопать да сложить — это уж другие пусть потрудятся.

— Нет хозяина на земле! — подумала я и вздохнула.

Скоро подъехали к общежитию. Там гудела толпа молодых людей. Еще не было автобусов, и они развлекались, как хотели: смеялись, толкали друг друга, отнимали у девчонок шляпки и надевали себе на головы.

Маша увидела меня первой и подбежала. Открыв дверцу, вытащила за руку.

— Давай к нам! — улыбалась она. — Там наши все собрались. Скоро будут и машины. А это что — термос? С чаем? А в корзинке так пахнет! Пирожки? Здорово. Будем пить в дороге чай.

Я не успела даже сообразить, как меня окружили девчонки и потащили мешок на ступени лестницы под козырек подъезда, где уже навалены были вещи других: чемоданы, баулы, сумки. Тут же сидели мальчишки с гитарами и бренчали песенки, которых я не слышала. Некоторые уединялись с мальчиками и кокетничали, другие наоборот отпихивали их лукавые мордахи. Все веселились, будто им предстоит не нудная и тяжелая работа, а пикник на природе.

Вскоре послышались гудки и въехали на территорию три автобуса. С криками, смехом, погрузились и тронулись в путь. И запели.

Воздух разгоравшегося осеннего дня врывался в распахнутые окна машины, и оттуда слышались веселые голоса и песни про комсомольцев, про паровоз, про Родину и Москву.

***************************************

А Вы когда-нибудь ездили "на картошку"? Что помните?

Поделитесь с нами.)))