Глава 12

Санкт-Петербург. 2024г

Юля

Возвращаюсь в отель на такси. Погода испортилась, моросит холодный и противный питерский дождь. Саша рвется проводить, но я решительно отказываюсь. Мне необходимо побыть одной.

За стеклом машины проносится просыпающийся хмурый город. Размытый дождем свет фар встречных автомобилей назойливо мажет по глазам. В салоне зябко. Я передергиваю плечами, запахиваю полы легкого плаща.

Наконец-то «Белые ночи»! Взбегаю на ступеньки входа. Перевожу дыхание. Главное – проскочить мимо дежурной. Не хочется любопытных взглядов и понимающих ухмылок типа «приличные постояльцы под утро не возвращаются!»

В груди острыми кошачьими коготками царапает стыд. Боже… всю ночь! За все двадцать лет, кажется, оторвалась, насытилась, насладилась. От воспоминаний по телу разливается томительный жар.

А вот и ресепшен. Дежурная что-то сосредоточенно сверяет в компьютере. На мое сбивчивое пожелание доброго утра отвечает рассеянным взглядом. Я бесшумно и с облегчением выдыхаю, на ходу доставая из сумочки магнитный ключ от номера.

Наконец-то я в тепле и уюте своего номера! Сбрасываю на кресло плащ, открываю фрамугу. Подрагивающими пальцами вынимаю из сумочки сигареты. Щелкаю зажигалкой и жадно затягиваюсь. Никак не могу расстаться с дурной привычкой гасить стресс сигаретой. Не получается! После многочасового стояния за столом в операционной руки тянутся сами. Да и сегодня не выдерживаю. Сначала при Саше… в ресторане. Усмехаюсь, вспоминая его недоуменный взгляд. И сейчас вот после всего, что мы с ним творили в его номере, рука тянется к пачке.

При заселении попросила управляющую отелем выписать временный пропуск дочерям ко мне в номер. Она пошла мне навстречу, но с условием, чтобы визиты не наносились раньше восьми утра и заканчивались до одиннадцати вечера.

Бросаю взгляд на настенные часы. Около шести утра.

Вероника… К восьми придет Вероника. Я быстро докуриваю сигарету, смываю окурок и пепел в туалете, тщательно мою пепельницу. Замести следы не забываю никогда. Дочери не знают, что их добропорядочная мать курит уже двадцать лет. И не узнают.

Направляюсь в ванную. Перед приходом дочери надо привести себя в порядок и хотя бы выпить чашку бодрящего кофе после бурной ночи.

Встаю под теплые струи душа, наношу на кожу гель и закрываю глаза.

События многолетней давности всплывают в памяти.

***

– Я запрещаю тебе курить! – властно припечатывает меня Герман Леонидович на другой день после свадьбы.

– Но откуда вы… – лепечу я.

– Неважно. Пока не родишь – не смей даже смотреть на эту отраву…

Месяц он не прикасается ко мне, не настаивает на сексе. Я по-прежнему сплю в своей комнате.

– Юля, мы, кажется, заключили договор? Я дал тебе время привыкнуть к роли жены! Сегодня ты спишь в моей спальне. Со мной. В одной постели.

– Нет! – я в отчаянии мотаю головой, из горла вылетают истерические всхлипы. – Я не хочу… Не смогу… Я люблю другого… А вас…

Разворачиваюсь и убегаю в свою комнату. Громко захлопываю дверь, лихорадочно мечусь, собирая вещи. А потом…осознаю, что никуда не уйду. Нина, Ниночка… И нерожденный малыш… Ради них я обязана запереть свое сердце и гордость на замок, а ключ отдать мужу.

Вечером робко ложусь на край супружеской кровати и замираю. Через минуту Герман Леонидович мягко, но настойчиво привлекает меня к себе, освобождает от сорочки. Его руки горячи, а рот ненасытен.

– Вот и умница! Не волнуйся, я буду нежен и осторожен! – шепчет он, стараясь возбудить.

Я вынужденно уступаю. Но во мне все сжимается в тугой комок. Кусаю губы, мотаю головой. Содрогаюсь от ненужности его умелых ласк. Мне стыдно, мерзко, противно… И только мысли о детях помогают сохранить рассудок.

Он берет меня каждый день. Я отбываю повинность. Честно отрабатываю свою часть соглашения. Перед родами становится легче – Герман Леонидович решает, что дочь надо поберечь. Мы уже знаем, что родится девочка…

Муж присутствует при родах. Я долго мучаюсь, но кесарить меня он не разрешает. Только сама! Много позже я понимаю, что он панически боялся операции.

Он сам принимает Веронику. Вижу, как от сдерживаемого волнения у него дрожат руки и сжимаются в полоску твердые губы.

– У дочки глазки карие! Вон какие большие, темные! Ваши глаза у нее, доктор! – умиляется акушерка.

Я отворачиваю лицо в сторону и давлюсь сухими рыданиями. Как же я хочу,чтобы дочь родилась с глазами Саши! Серо-голубыми, выразительными. Но игра природы непредсказуема. Дочь рождается с глазами своей бабушки, Сашиной матери, красавицы – натуральной кареглазой блондинки.

Рождение Вероники меняет Германа Леонидовича до неузнаваемости. Он сам встает к ней по ночам, купает, пеленает. Даже выделяет в своем плотном графике работы время для прогулок с коляской в парке. У Вероники все самое лучшее: детское питание, памперсы, одежда. Кроме помощницы по хозяйству Галины Ивановны, появляется няня – сертифицированная медсестра.

Муж полностью освобождает меня от домашнего хозяйства и минимально сокращает мое время по уходу за дочками. Основной обязанностью становится учеба. И еще… ежедневный секс в супружеской спальне. Но если первой обязанностью я занимаюсь со всей ответственностью и желанием, то со второй просто смиряюсь. Начинаю понимать, что все в жизни имеет свою цену.

Германа Леонидовича повышают в должности, достаток у нас выше среднего. Муж покупает мне автомобиль, чтобы ездить на занятия, «яблочный» айфон последней модели, мощный ноутбук. Мы отдыхаем за границей, Нина учится в элитной гимназии. Я блестяще оканчиваю медакадемию, аспирантуру, защищаю кандидатскую. Мой муж, профессор, доктор наук, Герман Леонидович Леднев, помогает закрепиться в кардиологической хирургии, в ее элитном «эшелоне», куда доступ женщинам практически закрыт – хирургии трансплантации сердца.

Мы живем дружно. Нас по-прежнему связывают дети и… постель. Каждодневный секс обязателен. Отношусь к нему как к постылой обязанности. Я уважаю своего мужа и благодарна ему. Но я его не люблю. Мое сердце и любовь принадлежат Саше. И Герман Леонидович бессилен с этим что-либо сделать. Да, стерпелось, но… не слюбилось! Я люблю Сашу. Но Герман Леонидович благодарен мне за то, что я не показываю этого и не унижаю его.

Два года назад он умер от обширного инсульта, мгновенно, прямо во время лекции студентам. Теперь я вдова…

***

Мерный шум воды убаюкивает. Воспоминания путаются, я почти дремлю. Стряхиваю с себя сонное оцепенение и выхожу из ванной. Уточняю время. Кофе пить уже поздно. Через двадцать минут Вероника постучится в дверь номера. Не опоздает ни за что ни на минуту. И в кого только она такая пунктуальная? Да что тут думать, конечно, в Германа Леонидовича – в того, кто воспитал.

Я длинно выдыхаю и спешу к туалетному столику…

Наконец в дверь настойчиво стучат. Открываю.

– Мама… Мамочка… – Вероника наклоняется ко мне и сжимает в объятиях, легко касается губами моей щеки. – Доброе утро!

– Доброе, – целую дочь в свежую щеку. От сияющей кожи лица исходит едва уловимый аромат цветочного мыла. – Проходи, садись в кресло. Я почти закончила с макияжем.

Вероника игнорирует мои слова. Неторопливо прохаживается по номеру. Я наблюдаю за ней в зеркало. Тихо вздыхаю.

Вероника – ослепительная красавица с модельной внешностью. Высокая, стройная, длинноногая, с густыми, рассыпающимися ниже лопаток волосами. Светлыми волосами. Правда, не платинового оттенка, как у меня, а золотистого, как у Саши.

У меня перехватывает дыхание. Она – вылитый отец. Саша. Сходство просто впечатляет. Спасает от полной идентичности только глубокий, почти черный цвет карих глаз. И это вводит в заблуждение. Но ненадолго. Если Веронику поставить рядом с Сашей… Я зажмуриваюсь, чувствуя, как покрывается холодным потом лоб, а в груди, наоборот, разливается горячая лава. Сходство заметно во всем: в росте, походке, повороте головы, в чертах лица… Да, цвет глаз разный, но разрез-то один и тот же. И проницательная сверх меры Нина, кажется, чует неладное.

Что мне делать?! Вдруг Нина начнет задавать вопросы? А она, если ей втемяшится в голову, задавать их будет обязательно!

Зачем я поддалась на уговоры старшей дочери и пошла в «Галактику»? Ведь если бы не эта встреча… От ужаса у меня сохнет во рту. Для Вероники существует только один отец – Герман Леонидович Леднев. О настоящем отце она не подозревает.

– Мама, мама, что с тобой?! – словно сквозь вату доносится голос младшей дочери. – Тебе плохо?

На негнущихся ногах делаю пару шагов до кресла и обессиленно растекаюсь в нем.

– Не волнуйся! Я плохо спала ночью, да и утром перестояла под душем. Вот сосуды и играют…

Вероника накрывает тонкими прохладными пальцами мое запястье. Напряженно хмурит лоб.

– Наполнение слабое… Может, в постель? – тревожится она.

– Нет, в постель не пойду, – твердо отказываюсь я. – Мне нужно позавтракать и выпить кофе. Обычно я пью его, как только встану с постели. Но сегодня не получилось, – и вдруг предлагаю: – Знаешь, что? Пойдем лучше в ресторан! Там и пообщаемся.

– Пойдем, – торопливо соглашается Вероника. – Немного опоздаю на первую пару, ничего особенного, – и тихо добавляет: – Мам, у тебя точно все в порядке?

– Да, в порядке, – стараюсь, чтобы голос звучал твердо.

Мы заказываем омлет, тосты с маслом и джемом, и черный кофе с сахаром и сливками.

– Почему ты решила учиться в медицинском университете здесь, в Санкт-Петербурге? – спрашиваю Веронику. – Ведь тебе в Москве, в папином университете, училось бы очень комфортно. И я всегда рядом!

– Не знаю. Меня всегда тянет в Питер. Не забывай, сколько времени я проводила на каникулах у бабули с дедулей. А потом… у меня здесь жилье.

– Да уж, – вздыхаю я.

Вероника вдруг смеется.

– У твоих дочерей с Питером какая-то кармическая связь. Нина с Андреем здесь познакомились. Во дворе, на качелях нашли друг друга. Вместе в универ поступили на экономический, закончили, работают в одной фирме. Второго племянника мне собрались подарить. И меня будто магнитом в Санкт-Петербург тянет…

–Медицине здесь учат, думаю, не хуже. Знала бы ты, как я мечтала…учиться здесь, в родном городе. Но пришлось в Москве. Так получилось, – отсекаю последующие вопросы, с облегчением выдыхаю и мелкими глотками пью чуть приостывший, но очень вкусный кофе.

– Мам, а правда, ты в «Галактике» случайно встретила старого знакомого? Он кто?

Пустая чашка выскальзывает из моих ослабших пальцев и разлетается осколками возле столика.

«Твой отец», – хочу прошептать я, но вместо этого крепко смыкаю губы.