Глава 28 · «Быть или не быть» – это вопрос, а не фраза для съема

Джексон доводит меня до самой двери класса – думаю, мы доходим до нее в рекордно короткое время, поскольку внутри еще никого нет, даже учительницы.

– А ты уверен, что это тот класс? – спрашиваю я, когда мы заходим внутрь.

– Да.

– Откуда ты знаешь? – Я смотрю на классные часы. Урок должен начаться через три минуты, но в классе еще никого нет. – Возможно, нам надо проверить…

– Они ждут, чтобы я либо сел, либо ушел, Грейс. После этого они войдут.

– Либо сел, либо… – Я ошеломленно уставляюсь на него. – Значит, там, в коридоре, ты все-таки пудрил мне мозги? Ты замечаешь, как к тебе относятся другие люди?

– Я же не слепой. А это трудно не заметить.

– Это же безумие!

Он кивает:

– Так оно и есть.

– Только это ты и можешь сказать? Если тебе известно, как все это дико, то почему же ты этого не прекратишь?

– Каким образом? – На его лице появляется та гадкая ухмылка, которую я приметила у него в мой первый день в этой школе, та самая, из-за которой хотелось двинуть его кулаком. Или поцеловать. От этой мысли меня охватывает трепет, и я осторожно делаю шаг назад.

Ему это не нравится – о его неудовольствии говорят сузившиеся глаза. А также то, что он делает два шага в мою сторону и продолжает:

– Так все-таки как же мне это прекратить? Встать на собрании и заверить всех, что, даже если они подойдут слишком близко, я их не съем? Почему-то мне кажется, что они мне не поверят.

– Лично я думаю, что их больше беспокоит не то, что ты их съешь, а перспектива угодить в здешнюю школьную тюрьму…

Он опять ухмыляется:

– Узнай ты правильный ответ, удивилась бы.

– Тогда ты должен их успокоить. Покажи им, что ты настроен дружелюбно и безобиден.

Я начинаю чувствовать себя дурой сразу, еще до того, как он в очередной раз поднимает левую бровь.

– Ты и правда так полагаешь? Что я безобиден?

Он скорее изумлен, чем оскорблен. И я его не виню. Потому что я еще не встречала никого, кто был бы менее безвреден. У меня такое чувство, что опасно даже просто смотреть на него. А стоять рядом – это что-то вроде хождения без страховки по канату, натянутому на высоте в сто футов. А хотеть его, как хочу я… это все равно что вскрыть себе вену просто ради того, чтобы увидеть, как из нее вытекает кровь.

– Я полагаю, что ты и впрямь так опасен, как все считают. А еще думаю, что…

– Послушай, Джексон, ведь этот урок все-таки должен когда-нибудь начаться, – перебивает меня Мекай, неспешно вошедший в класс. – Похоже, из всей группы только он один не боится Джексона. – Может, наконец уйдешь или так и будешь заставлять всех торчать в коридоре и наблюдать, как ты ухлестываешь за девушкой?

Джексон резко поворачивает голову и сердито смотрит на Мекая, который, словно обороняясь, вскидывает руки и делает большой шаг назад. И это до того, как голос Джексона становится на октаву ниже:

– Я уйду, когда буду готов.

– Думаю, тебе лучше уйти, – говорю я Джексону, хотя мне так же не хочется расставаться с ним, как ему, по-видимому, не хочется уходить. – Учительнице надо начать урок. К тому же разве не ты советовал мне не высовываться и не привлекать к себе внимания?

– Это был прежний план.

– Прежний? – Я в недоумении уставляюсь на него. – Интересно, когда у нас появился новый?

Он улыбается мне:

– Позавчера. Я же сказал тебе тогда, что легко не будет.

– Погоди. – У меня падает сердце. – Ты хочешь сказать, что то, что происходило в кафетерии и потом, когда мы шли в класс… все это было из-за Флинта? – От этой мысли мне становится не по себе.

– Из-за какого Флинта? – Он делает каменное лицо.

– Джексон, перестань.

– Это было из-за тебя.

Не знаю, можно ли ему верить, но прежде, чем я начинаю что-то уточнять, он берет одну из моих кудряшек и пару секунд теребит ее, глядя на меня своими бездонными глазами.

– Мне так нравится аромат твоих волос. – Он растягивает кудряшку, отпускает ее, и она, снова свернувшись, возвращается на место.

– Тебе надо идти, – говорю я опять, хотя теперь у меня перехватывает дыхание.

Он явно не хочет уходить, но в конце концов кивает. Он делает шаг назад, и только сейчас я осознаю, что мое сердце стучит, словно ударник в группе хеви-метал.

– Пришли мне фото твоего расписания, – говорит он.

– Зачем?

– Чтобы я знал, где тебя искать. – Его лицо расплывается в улыбке, и меня охватывает трепет, который я всегда ощущаю, когда он оказывается рядом. – У меня самого сейчас начнется урок физики по предуниверситетской программе, так что я буду в лаборатории и не смогу вернуться, пока ты не пойдешь на свой второй урок. Но если мне не удастся проводить тебя, я попрошу, чтобы это сделал кто-то из остальных.

Ну да, это уж точно здорово поможет мне стать своей.

– Ты вовсе не обязан это делать.

– Мне это нетрудно, Грейс.

Я вздыхаю:

– Я не хочу, чтобы ты это делал. Мне хочется прийти на урок, как все. Без провожатых.

– Я понимаю тебя, правда понимаю, – продолжает он, когда на моем лице отражается сомнение. – Но я не шутил, когда сказал, что здесь тебе угрожает опасность. Позволь мне хотя бы присматривать за тобой первые несколько дней, пока ты не освоишься.

– Джексон…

– Пожалуйста, Грейс.

Это самое «пожалуйста» и убеждает меня, поскольку я уверена – Джексон не из тех, кто просит, когда можно приказать. И хотя мне кажется, что сейчас он перегибает палку, видно, что он в самом деле обеспокоен, и если это его успокоит, думаю я, можно и потерпеть.

Ведь это продлится всего несколько дней.

– Хорошо, – с достоинством уступаю я. – Но только до конца этой недели, согласен? После этого ты перестанешь меня опекать.

– А может, в конце недели мы вернемся к этому вопросу и…

– Джексон!

– Ну, хорошо, хорошо. – Он поднимает руки. – Как скажешь, Грейс.

– Это просто… – Я замолкаю, поскольку он исчезает, опять. Как всегда.

Когда-нибудь я отплачу ему той же монетой.

Он был прав – едва он уходит, класс заполняется народом. Я отхожу в сторонку, собираясь подождать, когда все рассядутся, чтобы поискать свободное место, но тут Мекай кивком показывает мне на стол, стоящий рядом с его столом во втором ряду.

Я занимаю его, потому что будет здорово иметь в этой группе кого-то знакомого, с кем можно поговорить. Тем более что Мекай улыбается мне, меж тем как все остальные продолжают все так же пялиться на меня.

Учительница, миссис Маклин, входит в класс только после того, как все рассаживаются по местам. Она одета в струящееся фиолетовое платье, а ее непокорные ярко-рыжие волосы с грехом пополам уложены в узел, грозящий вот-вот распуститься. Она не молода и не стара – на вид ей лет сорок, – на лице ее играет широкая улыбка, и она говорит всем нам открыть второй акт «Гамлета».

У половины группы на столах лежат бумажные книги, а вторая половина использует ноутбуки. Я достаю телефон, чтобы найти «Гамлета» в Интернете, поскольку свое бумажное издание я оставила в Калифорнии. Но едва я успеваю напечатать «Гамлет» в поисковой строке, как миссис Маклин кладет на мой стол видавшую виды книгу.

– Здравствуй, Грейс, – тихо говорит она. – Можешь пользоваться одной из моих книг, пока не найдешь «Гамлета» в Интернете. Поскольку ты кажешься мне стеснительной девочкой, невзирая на твое близкое знакомство с самым небезызвестным учеником Кэтмира, я не стану просить тебя встать и представиться. Но ты должна знать, что мы тебе рады, и, если тебе что-нибудь понадобится, заходи ко мне, не бойся. Мой график консультаций вывешен на двери.

– Спасибо. – Я опускаю голову, чувствуя, как вспыхнули мои щеки.

– Не за что. – Она ободряюще сжимает мое плечо и проходит вперед. – Мы очень рады, что ты здесь, среди нас.

Когда я беру книгу, Мекай подается в мою сторону и шепчет:

– Акт второй, сцена вторая.

– Спасибо, – одними губами произношу я.

Миссис Маклин хлопает в ладоши, затем картинно разводит руки в стороны и зычно декламирует шекспировский пятистопный ямб:

«До вас дошла о том, наверно, новость,

Как изменился Гамлет. Не могу

Сказать иначе, так неузнаваем

Он внутренне и внешне»[11].

Всю оставшуюся часть урока мы обсуждаем превращение Гамлета из образцового принца в отъявленного нытика. Миссис Маклин продолжает театрально декламировать, Мекай через каждую пару минут шепчет мне на ухо, выдавая очередной озорной комментарий, и в итоге урок литературы получается куда более занимательным, чем можно было бы подумать. На вид Мекай грозен, но он классный и очень остроумный. Общаться с ним легко, и я получаю от урока куда большее удовольствие, чем ожидала, особенно если учесть, что один раз я уже проходила эту пьесу.

Так что, когда звенит звонок, я испытываю некоторое разочарование – пока не вспоминаю, что следующим моим уроком будет изобразительное искусство. Это мой любимый предмет еще со времен моей учебы в начальной школе, и мне не терпится выяснить, как его преподают здесь, в Кэтмире. Но для этого мне придется отправиться в изостудию, а раз так, надо вернуться в мою комнату и утеплиться.

До изостудии можно дойти за десять минут, так что мне нет нужды напяливать на себя столько теплых одежек, сколько я надевала, когда проделывала мои первые вылазки на территорию школы. Но мне необходимо облачиться в плотную толстовку и длинное пальто, а также надеть перчатки и шапку – ведь получить обморожение отнюдь не входит в мои планы.

Надеюсь, мне хватит времени подняться в комнату, одеться и добраться до изостудии до того, как прозвенит следующий звонок. На всякий случай я немного ускоряю шаг, чтобы успеть взобраться по парадной лестнице до того, как на нее повалят все.

– Зачем так спешить, Новенькая?

Я с улыбкой смотрю на Флинта, который появился слева от меня.

– Между прочим, у меня есть имя.

– А, ну да. – Он делает вид, что размышляет. – Напомни мне, как тебя зовут?

– Выкуси.

– Необычное имя… Кстати, здесь тебе все-таки лучше быть поосторожнее с употреблением этого слова.

– Это еще почему? – Я вскидываю бровь. Мы идем по коридорам, и я замечаю, что сейчас, когда я иду не с Джексоном, а с Флинтом, никто не шарахается в стороны с нашего пути. Это очень похоже на старую видеоигру, которая так нравилась моему отцу и в которой тебе надо успеть добежать до пересекающей улицу лягушки до того, как ее раздавит одна из восьми миллионов машин.

Иными словами, ученики в коридоре ведут себя нормально. И с каждым новым столкновением я чувствую себя все менее и менее напряженной.

– Ты и правда станешь утверждать, что не знаешь?

– Не знаю чего?

Флинт пристально смотрит на меня, я на него, он качает головой и удивленно поднимает брови:

– Неважно. Я ошибся.

В том, как он это говорит, есть нечто такое, от чего мне становится не по себе. Так же я чувствовала себя, когда увидела, что Джексон и Лия находятся на морозе без курток.

И тогда, когда Флинт упал с дерева и отделался всего парой синяков.

И тогда, когда Лия читала в библиотеке речитатив на аккадском языке и не поняла, о чем я, когда я заговорила о языках коренных народов Аляски.

– Я не дура и понимаю, что здесь что-то не так, хотя пока и не знаю всей правды.

Сейчас я впервые признала, что у меня есть подозрения – прежде я не признавалась в этом даже самой себе, – и я рада, что могу облечь их в слова, не дав им и дальше отравлять себя.

– В самом деле понимаешь? – Флинт вдруг подходит ко мне вплотную, его тело оказывается всего в нескольких дюймах от моего. – В самом деле?

Я не отхожу назад, несмотря на отчаянность, внезапно зазвучавшую в его голосе.

– В самом деле. А теперь расскажи мне, в чем тут суть.

Проходит минута, и, когда он прерывает молчание, тревога в его голосе уже не звучит. Как и все остальное, что только что чувствовалось в его тоне, – впечатление такое, будто предостережения, которое я только что слышала своими ушами, не было вообще. Осталась только всегдашняя подчеркнутая медлительность его речи – такая же неотъемлемая черта Флинта, как крепкие мускулы и янтарные глаза.

– Тогда это будет неинтересно.

– Странное у тебя понятие об интересном.

– Настолько странное, что ты себе даже не представляешь. – Он шевелит бровями. – Ну, так что же у тебя на уме?

Я воззряюсь на него:

– Ты когда-нибудь заканчиваешь разговор, не начав тут же другого?

– Никогда. Это часть моего шарма.

– Да, повторяй это себе почаще.

– Само собой. – Он проходит со мной еще несколько футов, пританцовывая под какой-то мотивчик, звучащий только в его голове. – Куда ты сейчас? Если в класс, то все классы находятся с другой стороны.

– Мне надо подняться в мою комнату и одеться потеплее. Сейчас у меня изобразительное искусство, и если я выйду из замка, не утеплившись, то заледенею.

– Погоди. – Он останавливается как вкопанный. – Разве тебе не рассказали о туннелях?

– О каких туннелях? – Я смотрю на него с подозрением. – Ты что, опять разыгрываешь меня?

– Нет, клянусь. У нас тут есть целая сеть туннелей, идущих под школой и выводящих к флигелям, где проводятся уроки.

– Ты серьезно? Это же Аляска, вечная мерзлота, как тут смогли прокопать туннели?

– Не знаю. Как бурят вечную мерзлоту? К тому же кроме зимы есть еще и лето. – Он смотрит на меня честными глазами. – Даю слово. Туннели действительно существуют. Поверить не могу, что всемогущий Джексон Вега забыл рассказать тебе о них.

– Ты дурачишь меня? Теперь ты решил взяться за Джексона?

– Конечно, нет. Я просто хочу заметить, что это я рассказал тебе о туннелях и не дал отморозить какие-то из важных частей твоей анатомии. А он так ничего тебе и не сказал, послав тебя на жестокий-жестокий зимний мороз.

– Сейчас осень. Мы что, всегда будем скатываться к вот такому, когда речь пойдет о Джексоне?

Он с невинным видом всплескивает руками:

– По мне, так мы вообще можем не говорить о Джексоне.

– Забавное утверждение, если учесть, что ты сам то и дело заговариваешь о нем.

– Честное слово, это потому, что я беспокоюсь о тебе. У Джексона куча заморочек, Грейс. Тебе надо держаться от него подальше.

– Как интересно! Он то же самое говорит о тебе.

– Тебе вовсе не обязательно его слушать. – Он состраивает гадливую гримасу.

– А мне не обязательно слушать тебя. – Я хитро улыбаюсь. – Ты же понимаешь, какая передо мной встала дилемма, не так ли?

– О-о. Оказывается, у Новенькой есть острые коготки. Мне это нравится.

Я закатываю глаза:

– Ты тот еще фрукт. Ты же знаешь это, верно?

– Знаю ли я? Еще бы.

Я не могу удержаться от смеха, когда он скорчивает дурацкую гримасу, скосив глаза к носу и высунув язык.

– Ну так как, ты покажешь эти туннели или мне изобразить снежного человека?

– Конечно, покажу. Пойдем.

Он берет меня за руку и вдруг поворачивает налево в узкий коридор, который я бы вряд ли заметила, если бы он меня туда не втащил.

Коридор длинен, извилист и идет вниз так полого, что я только через минуту замечаю, что мы спускаемся. Флинт крепко держит меня за руку; по дороге мы встречаем двух других учеников, идущих нам навстречу.

Проход так узок, что и мы, и они вынуждены пройти мимо друг друга боком.

– Сколько нам еще идти? – спрашиваю я, когда мы перестаем спускаться и начинаем снова идти нормально. Если не считать того, что потолок становится все ниже. Если эта тенденция продолжится, то скоро нам придется идти согнувшись, как внутри египетских пирамид.

– Еще минуту до входа в туннель и пять минут до изостудии.

– А, ну хорошо. – Я достаю телефон, чтобы посмотреть, как у нас дела со временем – осталось семь минут, – и вижу, что Джексон прислал мне два сообщения. Первое – это просто цепочка вопросительных знаков, видимо, призванная напомнить мне о моем расписании. А второе – это начало анекдота.

Джексон: Что сказал пират, когда ему исполнилось 80 лет?

О боже! Я создала чудовище. И мне это нравится.

Я отправляю ему смеющийся смайлик и цепочку моих собственных вопросительных знаков. А также копию моего расписания – не потому, что Джексон просил меня прислать ее, а для того, чтобы посмотреть, найдет ли он меня опять. Увидев, что оба мои сообщения отправлены, я сую телефон обратно в карман и пытаюсь убедить себя в том, что мне все равно, появится он или нет. Но это неправда, и я это понимаю.

Свет становится все более и более тусклым, и если бы сейчас рядом со мной был кто-нибудь, кроме Флинта (а также Джексона или Мэйси), мне бы стало не по себе. Не потому, что, на мой взгляд, здесь что-то не так, а потому, что я не могу не спрашивать себя: если такой жутью веет даже от коридора, который ведет к туннелям, то как же выглядят они сами?

– Ну, вот мы и пришли, – говорит наконец Флинт, когда мы доходим до старой деревянной двери. На ней установлена кнопочная панель, и при виде нее мои брови ползут вверх. За всю мою жизнь я не видела ничего несуразнее, чем эта кнопочная панель посреди этого затхлого пыльного коридора, да еще на двери, которой на вид не менее ста лет.

Флинт набирает пятизначный код, причем делает это так быстро, что я успеваю разглядеть только первые три цифры. Проходит секунда – и над дверью вспыхивает зеленый свет, а замок отпирается.

Флинт оборачивается, смотрит на меня и открывает дверь.

– Ну что, ты готова?

– Да, конечно. – Еще раз взглянув на телефон, я вижу, что надо поспешить, не то я опоздаю.

Флинт придерживает передо мной дверь, я благодарно улыбаюсь ему, но стоит мне переступить порог, как мой внутренний голос кричит, чтобы я бежала отсюда прочь.

Со всех ног и без оглядки.

Но Флинт ждет, когда я пройду. К тому же если я сейчас не потороплюсь, то здорово опоздаю на урок изобразительного искусства. Нет, не такое первое впечатление мне хочется произвести на учителя, преподающего мой любимый предмет.

И ведь рядом со мной находится Флинт, тот самый парень, который спас меня от самых худших последствий падения с высоты. Так что нелепо думать, что мне надо бежать от него, что бы там ни говорил Джексон.

А потому я заставляю себя засунуть свои идиотские опасения куда подальше и делаю шаг вперед.