Глава 2

Ссутулившись, я сижу перед следователем и медленно перелистываю белые листы в файлах закрытого дела.

— Вам очень повело, — слышу слова мужчины, когда рука замирает над фото с изображением нашего седана.

Морда машины вывернута наизнанку. Как будто большой железный робот взял и перекрутил ее, выжимая. На переднем сиденье за разбитым стеклом я вижу себя, а рядом Валеру. Его грудная клетка придавлена подушкой безопасности, и над ней торчит его голова. Моя подушка не сработала, но у меня и без того были всего лишь пара царапин и небольшое сотрясение.

— Еще раз примите мои соболезнования, — деловито говорит следователь, — жаль, что так все произошло. Первый раз сталкиваюсь с таким, если честно.

Я продолжаю хранить молчание, лишь поправляю черную траурную шляпку. Переворачиваю следующий лист и прижимаю затянутую в перчатку ладонь ко рту.

— Дарья, вы уверены, что оправились?

Мужчина, не вставая с места, крутанулся в кресле, и через минуту передо мной стакан воды, а рядом — фото с остовом обгоревшей машины. Дрожащими пальцами сжимаю стекло и, стараясь не расплескать содержимое, делаю глоток… следом еще… и еще.

— Дарья, вы бы поберегли себя, вы ждете ребенка — помните об этом, — он тянет папку к себе и захлопывает, — я пока ее оставлю у себя, — прячет ее в стол, — а как все судебные дела закончатся, свяжусь с вами. — Я коротко киваю и инстинктивно кладу руку на живот, растопыривая пальцы, словно прикрывая его. — Вот тут подпишите, что с материалами дела ознакомлены, — он кладет передо мной заполненный бланк и тыкает пальцем, где нужно расписаться. — Михаил! Михаил! Проводи девушку до дверей, — кричит следователь кому-то мне за спину.

— До свиданья, — поднимаюсь из-за стола и поворачиваюсь к Михаилу.

— До встречи, Дарья Михайловна, — отвечает мужчина, и я быстро выхожу из кабинета.

— Направо, — командует идущий сзади полицейский, — теперь налево и прямо до конца.

Я уже почти бегу, потому что в помещении спертый запах, пропахший мужчинами. Чувствую мужской парфюм, и от этой вони меня начинает штормить и тошнить. Цепляюсь за стены и, пошатываясь, все-таки дохожу до двери, отказавшись от помощи молодого полицейского.

— Вам точно не нужно вызвать такси? — не унимается парень.

— Нет, спасибо, все уже хорошо.

Не оглядываясь больше, спускаюсь по железным порожкам и через пропускной пункт выхожу, наконец, на широкий тротуар.

Зимний солнечный день радует теплом, но я отчего-то не могу согреться. Под солнечными лучами ежусь и сильнее кутаюсь в черный удлиненный пуховик. Может быть, зря я отказалась и не вызвала такси?

Голова неожиданно закружилась, а горло перехватает спазм. Я, прижав руку к шее, делаю шаг в сторону и опираюсь на небольшое деревце второй рукой и пытаюсь сделать вдох через нос. За спиной слышится шелест отъезжающих в сторону решетчатых ворот. Поворачиваю голову посмотреть, но в глазах темнеет, и я, испугавшись, что упаду, вцепляюсь в шершавый ствол. И обязательно свалилась бы на землю, но меня подхватывают сильные руки.

— Девушка, с вами все в порядке?

А я чувствую, как к горлу подкатывает комок тошноты, и сдержать его нет сил. Я пытаюсь отстраниться от мужчины.

— Отпусти… буээээээ…

Куда меня стошнило, я увидела только после того, как ко мне вернулось зрение. Перед глазами светлые штанины джинсов и свело-бежевые замшевые ботинки. Медленно, чтобы вновь не закружилась голова, разгибаю спину и поднимаю взгляд на мужчину… нет, на парня. Передо мной стоит высокий симпатичный парень. На его лице застыла маска брезгливости, и он поочередно смотрит то на меня, то на облеванную одежду и обувь.

— Ээээ….

— Ой, — я снова закрываю рот, потому что новый спазм скручивает живот, но теперь я отхожу от парня подальше.

Он делает шаг ко мне, но я поднимаю руку, и меня снова выворачивает. Боже, почему мне так плохо? А еще я забыла воду. Сейчас бы водички глоток… и еще этот парень, лучше бы его и не было, мне и так стыдно, что со мной все это случилось на улице, а теперь еще и перед ним смущаюсь.

— Ну что встали? Идите-идите! Не видите, девушке плохо…

— Напьются с утра пораньше, а потом блюют где попало, — слышу сквозь шум в ушах старческий дребезжащий голос. И мне так обидно становится. И слезы на глазах сразу выступают. Плечи от сдерживаемого рыдания начинают подрагивать.

— Не обращайте внимания… старики, — слышу голос за спиной, и перед лицом возникает бутылка минеральной воды. В груди теплом разливается благодарность к этому незнакомцу. Открываю и выливаю немного воды в ладонь, плескаю в лицо — легкий морозец сковывает кожу холодом. Прополаскиваю рот и делаю глоток.

— Полегчало?

Качаю головой, и тут же щеки вспыхивают румянцем, когда поднимаю на него взгляд.

— Извините, я не хотела… — борюсь с огромным желанием начать оправдываться — ведь я ни в чем невиновата.

— Разрешите? — парень тянет руку к бутылке, и я отдаю её. Он выливает оставшуюся жидкость на штанины и обувь, пытаясь смыть остатки содержимого моего желудка. — Может, вас в больницу отвезти? — продолжая свое занятие, не глядя на меня, спрашивает молодой человек.

— Я сомневаюсь, что они мне помогут избавиться от токсикоза, — говорю и уже делаю шаг, чтобы уйти, но меня нагло хватают за руку.

— Тогда давайте я вас подвезу?

— Не стоит, молодой человек, я и сама в состоянии справиться, — выдергиваю руку и, больше не оборачиваясь, быстро иду к остановке.

Снег похрустывает под ногами. Побыстрей бы до квартиры добраться, закутаться в теплый плед и… сердце в груди дергается. Нет, сегодня я домой я не поеду. Нет больше у меня дома, потому что там нет Валеры. К горлу подкатывает комок, когда перед глазами всплывают просмотренные у следователя фотографии. Дышать… нужно научиться дышать… без него.

Громкий сигнал автомобиля заставляет вздрогнуть всем телом.

— Ты дура? — прямо передо мной резко тормозит красная машина. — Куда прешь на красный?

Я отступаю обратно на тротуар и растерянно оглядываюсь по сторонам, а потом смотрю на светофор… Красный…

— Дура! — кричит в открытое окно водитель и давит на газ.

А меня паника охватывает. Я медленно пячусь. Животный страх вцепляется в меня мертвой хваткой. Как я могла быть такой неосмотрительной? Ведь у меня только малыш и остался. Только ради него я пытаюсь держаться, хоть и дается это с трудом.

— Девушка, де-вуш-ка! — ушей касается уже знакомый голос.

Верчу головой, пытаясь понять, откуда идет звук, но искать и не пришлось — парень широким шагом идет ко мне, а я стою, как приклеенная, и с места сдвинуться не могу.

— Извините, но мне совесть не позволяет оставить вас в таком состоянии одну, — он берет меня под локоть и подталкивает к машине, — назовете адрес, я вас отвезу.

— Я заплачу, — говорю первое, что приходит на ум.

— Хорошо, как скажете.

— Остановите здесь, возле магазина, — получилось чуть громче, чем ожидала, но мои нервы уже на пределе.

Гнетущая тишина, повисшая в машине после моей выходки, невыносима, и я считала минуты и километры до места, чтобы побыстрее избавить водителя от своего присутствия.

— Хорошо-хорошо, — парень отреагировал мгновенно и резко съехал на обочину.

Я неслабо приложилась лбом о спинку кресла. Спасибо мягкому подголовнику, а то бы синяка точно не избежать.

— Сколько я вам должна? — спрашиваю для приличия, ведь обещала заплатить, хотя знаю наверняка, что денег парень не возьмет.

— Сегодня и для вас — бесплатно, — к губам парня приклеилась фальшивая улыбка, и я, больше не задерживаясь, капитулирую из салона, оставив на сиденье пятьсот рублей.

— Спасибо, — буркаю и захлопываю дверь — получилось громко и неаккуратно.

Широким шагом пересекаю проезжую часть и, не оглядываясь, захожу в магазин.

* * *

В родительской квартире витает аромат свежевыпеченной сдобы, но меня этот запах больше не привлекает. Меня тошнит от всего. Сижу, закутавшись в плед, и грею замершие пальцы о теплую кружку.

— Как прошел день, Дашуль? — кричит из кухни мама.

— Придешь — расскажу, — отвечаю ей намного тише, но она, как ни странно, слышит меня.

— Сейчас булочки уложу на блюдо и иду, — снова кричит, и я не понимаю — зачем? У нас вроде бы нет глухих в семье.

— И так постоянно, — улыбается папа, сидя в своем любимом массажном кресле и смотрит футбол без звука.

— Я бы уже давно оглохла, — усмехаясь, отвечаю ему.

— Я все слышу, — кричит мама с кухни.

— Мам, ну прекрати! Где ты уже? У меня уже чай остыл, — капризничаю. Имею право — я у родителей в гостях. Хочу, чтобы меня побаловали, пожалели.

— Ну рассказывай, как прошел день? — наконец-то мама появляется в дверях, в одной руке несет блюдо с булочками, в другой — кружку чая для себя. — Никита, оторви ты уже свою пятую точку от кресла и чай себе принеси, — журит мама отца.

— Да я принесу, пап, сиди, — спохватываюсь я, но меня тут же осаживает голос папы.

— Дочка, — он смотрит на меня поверх очков, — я сам.

Мои губы растягивает улыбка.

— У следователя сегодня была, — опуская взгляд в кружку, отвечаю маме на заданный вопрос.

— И что говорит? Этот следователь? Что-нибудь путевое?

— Сомневаюсь, мам, что он скажет что-то путевое, — передергиваю ее слова.

— Этого стоило ожидать, — вклинивается в разговор папа.

— Предварительным следствием установлено, что машина взорвалась не по вине МЧСовцев, а от того, что в поврежденном двигателе произошло замыкание, — я сделала вдох, больше похожий на всхлип.

— Дочка… — тут же ко мне на диван подсела мама и обняла за плечи.

— …и именно это привело к взрыву. Несчастный случай, — прикрываю рот ладонью, пытаясь сдержать рыдание.

— Даша, девочка моя, — мама прижимает к своему плечу мою голову, — а что завтра? Людмила готовит поминки? Нужно бы помочь? Дашуль, ты прекращай разводить мокроту, Валере не понравилось бы, что постоянно плачешь. Подумай о ребеночке… — она вдруг замолкает на секунду и отнимает от меня руки, — ты что чай разлила? Мокро…

Она проводит подо мной рукой, а я сижу и сдвинуться с места не могу. Меня словно парализовало.

— Никита! — слышу крик мамы над ухом. — Что это, Даша? — она трясет перед собой рукой, испачканной кровью. — Никита, скорую срочно вызывай, да быстрее же! Даша, Даша! — она трясет меня за плечи. — Даша, посмотри на меня!

Но я не могу сфокусировать взгляд на ней. Мое сердце стучит через раз. Я чувствую, как внизу живота становится невыносимо влажно и жарко. Опускаю руку и провожу между ног, поднимаю пальцы к лицу. Внешний мир превратился для меня в сплошное красное пятно. Я в этот момент умирала, так же, как во мне умирала частичка Валеры. Я чувствовала это… это нельзя ни с чем спутать. Ниточка связи с ребеночком становится все тоньше и тоньше, а потом… потом она просто исчезает, и ты остаешься одна… опустошенная и раздавленная, словно пустая пластиковая бутылка, смятая сильными безжалостными пальцами судьбы.

* * *

— Будем вызывать искусственные роды, срок уже большой, аборт делать опасно, — прогремел над головой грудной бас.

— Что? — шевелю пересохшими губами, но меня, видимо, никто не слышит, продолжаю говорить, так как будто меня здесь нет.

— Вводите препарат, — продолжает мужчина.

— Не надо, прошу… — говорю чуть громче, хочу поднести руку к глазам, но она не слушается меня.

— О, проснулась, голубушка, — мне с глаз снимают повязку, теперь понятно, почему я ничего не видела, тут же поворачиваю голову к рукам. Привязаны.

— Что происходит? Где я? — сильнее дергаю руки, пытаюсь освободиться.

Что происходит, почему я здесь? Окидываю взглядом помещение. Больница, это точно больница.

— А ты у нас, получается, ничего не помнишь? Амнезия? — ехидничает мужчина.

На вид ему лет шестьдесят. Ссохшийся, как сморчок, и не скажешь, что он обладатель столь грубого голоса. Последнее, что помню — у меня началось кровотечение. А дальше пустота, провал, а потом слова этого мужчины.

— Прекратите со мной разговаривать в таком тоне и отвяжите меня, — начинаю закипать.

— Как только сделаем нужную процедуру, тут же развяжем, — опять ехидные нотки в голосе.

Что он имел в виду под искусственными родами?

— Не смейте ничего мне вводить! Я ничего не подписывала и ни на что не давала разрешения! — мой голос такой уверенный, что не узнаю сама себя.

— Женщина, — вклинивается в мои мысли женский голос, — у вас на шестом месяце замер плод.

«Замер плод», — я проговариваю про себя эти слова и не могу их осознать, не могу поверить.

— Вы что-то путаете, я выписалась из больницы два дня назад, у меня все хорошо.

— Женщина, — на меня смотрит тетенька в белом потрепанном халате, с ярко накрашенными розовой помадой губами, — какая разница, что было два дня назад? Я вам говорю, что у вас произошло на данный момент. Сейчас потерпим чуточку, я введу лекарство, а потом уже можно и вставать. Леонард Сергеевич, сходите к родителям и сообщите, что их дочь пришла в себя.

* * *

— Дарья, дыши глубже, — командует медсестра.

— Я стараюсь.

Мое тело стонет от боли. Я читала и знаю, что такое схватки, но и предположить не могла, что это настолько больно.

— Ааааа! — рвется крик из груди.

— Скоро родишь уже, Орлова.

Не слова, а стальное лезвие по сердцу. Хочется в этот момент исчезнуть, отключиться, получить черепно-мозговую травму и проснуться с амнезией. Только бы не знать, что рожаю мертвого сыночка.

— Нужно больше ходить, тогда и роды быстрее начнутся.

Медсестра словно специально подливала масла в огонь. Хотелось подойти в этот момент и треснуть ей по голове толстым журналом, что лежал на ресепшене.

Дыши, Даша, дыши.

И я продолжаю дышать. Хотя для чего — не знаю. Сейчас во мне, скорее всего, говорят инстинкты самосохранения, так как я в здравом уме и при памяти. Вспомнилось, как четыре часа назад, когда мне, наконец, развязали руки, медсестра с ярко-розовыми губами сказала, что я грозилась убить не только себя, но тех, кто подойдет ко мне близко, прижимая к шее острые зубчики вилки. Откуда она оказалась у меня, не могу даже представить. Пришлось применять ко мне кардинальные меры, а какие — она не сказала.

Кровотечение остановили с помощью уколов, а для обуздания агрессивной меня ввели лошадиную дозу успокоительного — теперь ведь для этого нет никаких противопоказаний.

— Ааааа! — снова вырывается из горла, когда меня скручивает пополам очередная схватка.

— Орлова, считай секунды, — медсестра выглянула из-за стойки, — хотя давай в родовую.

Несмотря на полноту, медсестра с ловкостью пантеры вытекла из-за стола и, подталкивая меня по длинному коридору вперед, шла следом.

— Катерина, выйди, протри полы, — заглянула она в сестринскую, а я в этот момент посмотрела на пол. Под ногами мокро. Коричневая лужа растекалась и с каждой секундой все больше и больше.

— Да что же ты такая невезучая, Орлова? — сетовала женщина, идя за мной.

— Все в руках божьих, — безэмоциональный голос царапнул мой слух, и только спустя секунду поняла, что это сказала я.

— Ты права, деточка, значит Господь так решил. Может, и не надо тебе пока ребеночка рожать. Может, это и к лучшему.

К лучшему?! Это слово, будто вязкий сироп, обволокло мое сознание, и я даже поверила в то, что это на самом деле правда, что все делается к лучшему. Шаркая мокрыми подошвами тапочек по полу, мы наконец-то дошли куда надо. То ли у меня схватки прекратились, то ли я смирилась с тем, что больше не беременна — не поймешь, но когда я зашла в родильную палату, из меня что-то выскочило и плюхнулось под ноги на пол.

Опустила глаза. И зашлась в немом крике. А потом меня изнутри разорвала боль. И накрыло темнотой. Не вижу ничего, но это не так уже и важно. Важно лишь то, что я держу на руках тельце сыночка Валерочки, трогаю его личико. Кожица у него такая мягкая и гладкая, что сравниться ни с чем не может.

— Да-а, с этой девкой проблем не оберешься, — слышу сквозь вату в ушах далекие голоса, — давай, Люся, раз, два …

Парю в невесомости пару секунд, а потом чувствую, как меня кладут на что-то твердое.

— Хорошо хоть тощая и легкая — не надрываться…

— Дамы, вы что-то заболтались. Фамилия пациентки?

— Дык Орлова это, — говорит одна из женщин.

— Орлова, хорошая фамилия. Видимо, высоко летает, а, Орлова?

Мои щеки обжигает пощечина, и следом в нос бьет резкий запах нашатыря.

— М-м-м, — отворачиваю голову от едкого запаха.

— Сейчас наркоз будем вводить, ничего не бойся, заснешь ненадолго, слышишь меня?

— М-м-м, — снова мычу — в горле все пересохло, сказать ничего не могу.

— Замечательно. Открыть глаза можешь? — вопрос точно адресован мне.

Мне приходиться приложить немало усилий, но в итоге я справляюсь с этим и разжимаю веки. Щурюсь от яркого света.

— Маргарита Алексеевна, давление пациентке смерили?

Я смотрю на обладательницу голоса. Высокая блондинка, устроившись между моих ног, сосредоточенно щупает одной рукой пульс, другой — низ живота.

— Орлова, очнулась? Прекрасно, — она скользит по мне невидящим взглядом и вновь погружается в свою работу.

— Давление в норме, Вита Леонидовна, — перевожу взгляд на говорящую.

Совсем молоденькая девочка, кажется, она намного моложе меня — студентка, что ли?

— Что происходит? — еле шевелю языком.

— Роды, — отвечает девушка тихо.

— Ну что, начнем? — Я вся подобралась и попыталась сжать ноги. — Это лишнее, — качает головой врач, натягивая на руки перчатки, а девушка обхватывает мое запястье холодными пальцами и, разогнув руку, прижимает ее к столу.

— Сейчас сделаем укольчик, и вы немного поспите, а когда проснетесь — все уже будет хорошо.

Ее пальцы мелькали перед моими глазами так быстро, что только и успевала следить за тем, что она делает. Прокол кожи даже не почувствовала, как не почувствовала и то, что через минуту глаза сами собой сомкнулись, и я погрузилась в вязкий желанный покой.