Глава 3

Наносить визит женщине на следующий день после того, как она стала матерью, всегда считалось верхом бестактности, почти вызовом, но Августу Вэлиану я могла бы простить и не такое.

Красивый, молодой, младший, но не менее любимый, чем его братья, сын графа Вэнтвуда, он стал первым, кто поприветствовал меня в этой глуши.

После того, как Верховный судья принял решение удалить от себя дочь, чье имя стало для него синонимом позора, я знала, что мне предстоит влачить жалкое существование. По крайней мере на протяжении того времени, которое я буду оставаться в его власти.

Даже дома, сняв судейскую мантию, отец всегда был человеком строгим. Лишившись матери слишком рано, я привыкла беспрекословно подчиняться ему, и, вероятно, именно это рассердило его так сильно. Не то, что прекрасный, сулящий столько выгод брак не состоится из-за моего легкомыслия. Не то, что человек, обещавший в обмен на мою руку и сердце свою поддержку и верность, обманул и предал меня, фактически посмеявшись над моей семьёй при этом. Гораздо более сильным ударом для него стало моё первое, но настоящее неповиновение, категорический отказ выпить перед сном горький отвар, который мачеха так заботливо обещала достать в строжайшем секрете.

Понимая всё это, я не перечила ему, не умоляла о снисхождении и не бросала ему ответные обвинения как удары. Знала, что и без меня найдётся достаточно тех, кто с плохо скрываемой радостью расскажет ему, что он не сумел хорошо воспитать единственную дочь.

Небольшой и старый, давно пустующий дом, доставшийся ему по наследству от кого-то из дальних родственников, стоял на одной из окраинных улиц большой деревни у самой границы королевства, и это меня более чем устраивало. Мне хотелось убраться из столицы подальше, унося с собой свою тайну.

Да, не ловить на себе сочувственно-презрительных взглядов тех, кто ещё вчера считал за честь принимать меня в своих гостиных.

Да, не видеть Джерарда, потому что это причиняло бы мне боль.

Но самая главная правда заключалась в том, что, отстояв своё право на Лотту, пусть и ценой отвержения всеми, кто в той или иной степени был частью моей жизни, я начинала понимать, как много должна ей.

Она заслуживала того, чтобы появиться на свет в тишине и покое. Там, где никто не посмеет показывать на неё пальцем.

Хоть госпожа Хайнекен и стала моей личной тюремщицей. Домоправительницей на словах, а на деле — той, кто контролировала каждый мой шаг, каждый вздох и при необходимости или по расписанию докладывала отцу.

Он сам написал мне только один раз. То короткое письмо состояло из единственной строчки: «Ты не передумала?».

Какой ответ он рассчитывал от меня получить? Заверения в том, что я усвоила урок и всё осознала? Что готова броситься в ноги сначала ему, а потом и Джерарду, умоляя о прощении? Что, как только младенец родится, я отдам его сёстрам милосердия и никогда не вспомню этот страшный год своей жизни?

Я решила не отвечать ему совсем, чтобы молчание стало достаточно красноречивым.

Август Вэлиан стал не единственной, но главной моей радостью в этом краю.

Он постучал в дверь на следующий день после моего приезда — спокойный, безукоризненно учтивый, абсолютно уверенный в том, что ему просто не могут отказать от дома.

Госпожа Хайнекен была бы рада его не впускать, но в этой деревне было ещё достаточно людей, знавших, кому принадлежит этот дом. Моё происхождение не подчёркивалось, но никому и не приходило в голову его скрывать.

— Я счёл своим долгом поприветствовать вас, леди Арлетта, — он улыбался, касаясь моей руки сухим приятным поцелуем, и в его светлых глазах не было того жгучего, разъедающего душу и гордость любопытства, с которым смотрел даже конюх.

Разумеется, это сыграло свою роль.

Август стал приходить часто: сначала раз в неделю, потом — в три-четыре дня.

Ни о чем не спрашивая и не поднимая щекотливых тем, он рассказывал о себе так, словно являлся не к соседке с неоднозначной репутацией, а к возможной невесте: ему двадцать пять лет, он служил в армии недалеко от дома, на границе. Граф Вэнтвуд, его отец, один из самых влиятельных людей в округе, ближайший друг бургомистра. Старший брат Конрад проводит много времени при нём, второй, Фридрих, занимается строительством фабрики, которая в перспективе превратит деревню во вполне процветающий городок. Он сам…

Говоря о собственной персоне, Август удивительно для мужчины его внешности и положения смущался.

Будучи самым богатым человеком в этих местах, граф Вэнтвуд почитал себя обязанным заботиться о них, и этому же учил своих детей. Однако Августу, человеку с армейским опытом, большими амбициями и безоговорочной уверенностью в себе и в жизни, этого было мало.

«Знаете, что меня больше всего поразило в нашей армии, леди Арлетта? Лошади. Половина наших солдат ездит на клячах. Если бы у кавалерии были быстрые, как молния, скакуны, уверен, на наши границы смотрели бы с меньшим интересом. Вы можете смеяться, но моя мечта — построить конезавод. Вокруг деревни простираются прекрасные пастбища, и мы могли бы вывести породу, которой заинтересуются при дворе», — он делился всем этим со мной с такой страстью, с таким предвкушением, что, слушая его, я забывала обо всех собственных несчастьях.

Мог ли виконт заинтересовать меня как мужчина?

Конечно же, нет.

Все мысли о подобном теперь были для меня в прошлом, и, страшась тех надежд, что могли рождаться в его душе, я попыталась решить проблему радикально — раз за разом госпожа Хайнекен начала в своей неповторимой манере сообщать ему, что принять его у меня не получится.

По мере того, как моё положение начинало становиться всё более очевидным, я старалась реже выходить на улицу, проводя время в саду и молясь Создателю о том, чтобы виконт оскорбился и забыл дорогу ко мне.

Однако Август Вэлиан оказался поразительно настойчив. В один из тёплых дней, когда я гуляла во дворе, он буквально ворвался в дом, сославшись на безотлагательное и крайне важное дело.

Я знала, чего он хотел. Услышать правду без посредников. Потребовать, чтобы я сказала ему в лицо, чем именно он меня обидел.

Мой уже плохо скрытый даже самым свободным платьем живот решил все его сомнения.

Мне показалось, что даже птицы замолчали, а ветер улёгся в те бесконечные минуты, в течение которых он стоял посреди лужайки сражённый, опешивший, безвольно опустивший руки. Его брови хмурились, складка между ними становилась всё глубже.

В тот момент я поняла, что не хотела бы видеть презрение на его лице, но решительно ничего не могла с этим поделать.

«Вы что-то хотели, виконт?», — я постаралась спросить бесстрастно, давая понять, что его мнение меня не тревожит.

Август как будто отмер. Вздрогнул коротко, едва заметно, а потом кивнул, словно завершая некий внутренний спор:

«Именно так, леди Арлетта. Я до сих пор не справился, какие фрукты вы любите».

Не задав мне ни единого оскорбительного или неудобного вопроса, ни разу не упрекнув ни словом, ни жестом, ни взглядом, он стал моим главным спутником, самым близким другом. Тем единственным, кто не оставил меня в одиночестве в следующие месяцы.

Теперь мне, конечно же, полагалось отказать ему во встрече.

Да и ему следовало уйти.

Едва ли госпожа Хайнекен не сказала ему…

И всё же он настоял, — я была уверена: именно он настоял — чтобы она пошла ко мне и спросила.

Выпустить Лотту из рук было немыслимо, встать — невозможно.

Я прикусила губу, решая. Зная, сколько удовольствия доставлю этой железной женщине, велев выпроводить его.

— Подайте мне халат и пригласите виконта подняться.