Глава 2. Я выращиваю хрен в господском лесу

Деревня Хоэндорф, где они жили, была молодой. Ее основали всего каких-то пятьдесят лет назад. Большинство местных жителей были потомками беженцев, которые спасались от наводнений и набегов венгров на юге.

В отличие от старых, вековых саксонских деревень, где все были родственниками, а любые споры решал уважаемый старейшина рода, в Хоэндорфе собрался разношерстный сброд. Из-за этого несколько лет назад здесь даже случилась кровавая потасовка с соседями из-за межи и прав на выпас скота. Забили насмерть троих крестьян и дело дошло до самого имперского судьи — шеффена, который наложил на деревню огромный штраф...

Имперский фогт оказался на редкость толковым и образованным мужиком. Разбирая то кровавое побоище, он не просто вздернул на виселице зачинщиков, но и приказал двум самым буйным крестьянским дворам собраться и убираться вон из этих земель, переселив их в дальние пустующие деревни.

Спорный кусок земли на холме судья тоже пристроил с умом. Самый центр он объявил «землей короны», а то, что осталось вокруг, нарезал на аккуратные наделы по одному утреннему волоку (около 0,5 гектара). И продал эти участки местным зажиточным хозяевам по бешеной цене — восемь серебряных за надельчик. Полученные шестьдесят четыре солидов фогт пустил на компенсации: семьям погибших и тем, кого выселили, выдал по двадцать две солидов подъемных. А на оставшиеся двадцать солидов прямо посреди холма, на той самой «земле короны», приказал выкопать глубокий колодец и построить добротную общественную мельницу, чтобы вся деревня могла молоть зерно и не платить лишний налог господину.

Когда Ильза впервые услышала эту историю, её шаблон знатно треснул. В кино-то средневековых судей и феодалов всегда показывали жирными, жадными ублюдками, которые только и знают, что грабить бедных крестьян. А тут изящное антикризисное управление! Ильза зауважала этот местный образованный класс, сословие слуг закона и церкви.

Решение фогта изменило жизнь деревни навсегда. С тех пор в Хоэндорфе отменили древнее право «кто первый встал, того и земля». Появился четкий закон: пришлый человек, если хотел осесть в деревне, должен был выкупить участок под дом за шесть солидов. А если отделялся местный сын, платил общине половину, три солида.

Этими деньгами распоряжался деревенский майор (староста). На них чинили мосты, мостили гать, латали крышу общинной мельницы и обустраивали общее токовище для обмолота хлеба.

По имперскому указу, должность майора каждые три года переходила по кругу между десятью самыми богатыми хозяевами деревни. И хотя никакой «прозрачной отчетности» и публичных сайтов тут не было, в карман общинные деньги староста спрятать не мог — соседи по очереди зорко следили за каждым пфеннигом.

Поняв выгоду от продажи земли, община жестко распланировала деревню. Каждое подворье ровный квадрат в один волок. Между заборами обязательный проход шириной в шесть футов (чуть меньше двух метров), чтобы могла проехать телега и соседи не ругались из-за тени и границ. Это разом задушило девяносто процентов деревенских ссор.

Но была и обратная сторона: теперь у каждой травинки в округе появился хозяин. Чужую межу не покосишь. Так что бедной Марте, чтобы нарезать сочной крапивы свиньям, оставалось рассчитывать только на свои полосы да на общие берега ручья.

Через Хоэндорф текли две водные артерии. На юге шумела глубокая, пограничная река Альц, а с севера на юг бежал прозрачный ручей Штильбах. На их слиянии стоял старый Каменный мост — парадные ворота деревни.

За рекой Альц начинались владения благородных рыцарей фон Зайн, поговаривали, что там вся округа принадлежит этой фамилии.

А ручей Штильбах был сердцем самого Хоэндорфа. К востоку от него лежали общинные пашни, к западу сами дома. Чтобы бабам и мужикам не прыгать по камням, община перекинула через ручей два широких моста для телег, запряженных быками, ну а мелких пешеходных мостков из бревен тут было без счета.

Обычно Марта косила траву вдоль Штильбаха, но сегодня, еще не дойдя до воды, она услышала дикий ор и плеск. Начался июнь, жара стояла несусветная и вся деревенская пацанва, отложив работу, голышом прыгала в воду и ловила раков.

Марта, помня о приличиях, тут же схватила Ильзу за руку и свернула к холмам. В XI веке с этим было строго: Ильзе уже исполнилось шесть зим, девка на выданье (по местным меркам, лет через десять, но готовить репутацию надо заранее), некосить ей глазами на голых мальчишек.

Ильза против смены маршрута не возражала. Ей было всё равно, где гулять, лишь бы выбраться из душного двора.

Задние холмы горами можно было назвать с большой натяжкой, от силы метров шестьдесят в высоту, как двадцатиэтажка из её прошлой жизни. Обычные лесистые холмы. Но земля здесь была дрянная, тонкий слой почвы, а дальше сплошной известняк и булыжники. Воды наверху не было, пахать там никто не пытался, поэтому верхние склоны община отдала под деревенское кладбище.

По аналогии с домами, каждый солнечный склон холма община продавала семьям под родовые захоронения за одну марку.

Поскольку Ландберт обосновался здесь одним из первых, он успел бесплатно отхватить отличный кусок холма. На самой вершине стояли кресты их предков, чуть ниже деревянная семейная часовня, а подножие холма было нарезано на участки для мужчин рода. Каждый мальчик, достигший шести лет, получал в пользование один волок этого леса, чтобы было где нарубить дров для будущей семьи, набрать хвороста и заготовить жердей для забора.

Этот лес принадлежал роду. Это было «родовое угодье», продать его или завещать сыну было нельзя. Умрешь, земля возвращается общине рода и её отдают новому подросшему пацану.

У отца Ильзы, Ганса-Старшего, тоже был такой лесной надел. Раньше здесь стеной росли вековые корабельные ели. Но тринадцать лет назад, когда Ганс строился перед свадьбой, он вырубил добрую половину деревьев. А когда сажал новые, то, мечтая о детях, воткнул десяток диких яблонь, груш и колючий терновник. Фруктовым деревьям нужно солнце, поэтому ели остались расти только в два ряда по периметру, защищая участок от ветра. Внутри же буйно разрослись ягодные кусты, дикая малина, лоза для плетения корзин и сочная трава для свиней.

А когда Ильзе исполнилось пять лет и она научилась ходить с корзинкой и ковыряться в земле маленькой железной лопаткой, на участке появилось... кое-что секретное.

Началось всё с того, что Ильза, воспользовавшись тем, что бабка Гертруда отвернулась, утащила из амбара несколько жгучих корешков хрена и закопала их в тени под елями.

Если бы Марта об этом узнала, у нее бы инфаркт случился, утащить что-то у старой Гертруды?! Хрен в этих краях был на вес золота, а Марта знала о нем только со слов Хильды, младшей снохи. Брат Хильды был бродячим торговцем, возившим товары из самого Регенсбурга и однажды привез сестре в подарок завернутый в тряпицу сушеный корень. Как раз в то время старая Гертруда сильно простудилась: из носа текло, горло драло, старуха кашляла так, что дом трясся. Хильда, желая выслужиться, заварила бабке настой на этом корне, добавив туда каплю дикого меда.

Старуха выпила, пропотела и простуду как рукой сняло! С тех пор этот жгучий корень стал главной страстью Гертруды. Чуть где кольнет, подавай ей целебный отвар.

Штука была полезная, но продавалась только в городских лавках у заезжих купцов и стоила немеряно, двадцать пфеннигов за фунт, почти как локоть хорошего сукна! Услышав от купцов, что этот корень везут из далеких восточных земель и его можно вырастить самому, мачеха Гертруда загорелась идеей разбить тайную плантацию и разбогатеть...

Поскольку хрен стоил дорого, мачеха Гертруда тряслась над ним пуще прежнего. Она посадила корешки в глиняные горшки и каждый день таскала их по двору вслед за солнцем, ухаживая за ними нежнее, чем за собственными внуками. Ну а что? Внуков у нее было четверо, а горшок с хреном один и стоил он как приличный кусок свиного окорока.

Вот только в жизни не всегда старанья окупаются. Стоило хрену пустить первые зеленые побеги, как корни тут же сгнивали.(«Потому что заливать надо меньше, дура старая!» — мысленно комментировала Ильза). Старуха раз за разом терпела убытки, но, будучи женщиной упрямой до фанатизма, продолжала свои садовые эксперименты.(«Еще одна одержимая на мою голову», — вздыхала девочка).

При такой бабкиной секретности неудивительно, что Марта поначалу даже не поняла, что за странные лопухи растут на их лесном участке под елями.

Впервые Марта обратила внимание на это растение, когда хрен зацвел. Крупные, пышные метелки мелких белых цветов весело качались в лучах заката, источая резкий, но удивительно свежий, бодрящий аромат. Марта буквально влюбилась в эти цветы. Она потянулась, чтобы сорвать один, наклонилась и... увидела торчащие из земли мощные, жгучие корневища.

Когда Марта поняла, что её шестилетняя дочь обкрадывает главу семьи, её сковал первобытный ужас. Первой мыслью было выкопать всё к чертям, приползти на коленях к старой Гертруде и покаяться, чтобы заслужить прощение. Но в следующий миг маленькая Ильза заглянула ей в глаза и серьезно сказала: — Матушка, ешь сама. Тогда у меня родится братик!

У Марты слезы брызнули из глаз. Господи, до чего же тяжело ей жилось! В детстве голодранка из нищей горной деревни, вечно недоедала, застудила женское здоровье, месячные шли через пень-колоду, из-за чего она двенадцать лет не могла родить мужу наследника. А бедный Ганс-Старший из-за этого на деревенских сходах даже головы поднять не смел перед мужиками.

Всякие сомнения отпали в один миг. Марта включила режим партизанки. Чтобы скрыть от чужих глаз приметные белые цветы хрена, она накопала на берегу ручья похожих диких зонтичных цветов и засадила ими весь участок для маскировки.

Её подпольная деятельность увенчалась оглушительным успехом. К осени Марта тайно выкопала почти тридцать фунтов первосортного, ядреного хрена! Женщина была на седьмом небе от счастья, но, решив сварить целебное зелье, столкнулась с суровой реальностью: у нее не было меда. Без сладкого этот отвар пить было невозможно, чистый яд.

Пришлось идти на чистосердечное к мужу. Марта выложила Гансу-Старшему весь свой план: десять фунтов они оставляют себе на развод и еду, а остальное Ганс тайно продает в городе и покупает на все деньги хороший липовый мед.

Ганс-Старший, который спал и видел, как бы обзавестись сыном, согласился без лишних слов. Под предлогом того, что идет в город Зальц продавать лыковые поршни, он отнес хрен... в аптекарскую лавку. Братья младшей снохи постоянно крутились на городском рынке и знали всех торговцев, а вот в тихую аптеку зажиточные крестьяне заглядывали редко, слишком дорого. Там Ганса никто из своих точно бы не встретил.

Но самое интересное случилось потом. Вместе с хреном Ганс притащил в мешке странные круглые луковицы, которые Марта случайно выкопала вместе с сорняками-маскировщиками на берегу ручья. Выглядели они как обычные головки дикого чеснока.

Решив, что «а вдруг городские купят», Ганс высыпал их перед аптекарем. Тот, едва взглянув на товар, вылупил глаза от радости: — Святая дева! Да это же купырь клубненосный, лесной деликатес! Плачу по пять пфеннигов за фунт, тащи всё, что есть!

Ганс-Старший стоял ни жив ни мертв. Оказывается, эти «фальшивые чесночины», которые сорняками росли у них прямо под ногами у ручья, городские господа жрали в три горла на пирах и платили за них бешеные деньги!

Домой Ганс возвращался как в тумане. В кошеле у него глухо звенели три сотни медных пфеннигов, а за плечами лежал заветный горшок с настоящим, густым липовым медом. Он вывалил всё это богатство перед ошарашенной женой.

Марта впервые в жизни держала в руках целую связку монет. У нее буквально руки тряслись.

И только Ильза, сохраняя ледяное спокойствие топ-менеджера, заглянула в мешок с покупками, надула губы и деловито спросила: — Пап, а мне?

После стольких лет жестких корпоративных терок Ильза умела требовать свои бонусы с такой железной уверенностью, что у отца даже аргументов не нашлось.

Ганс-Старший сначала хотел прикрикнуть: мол, мала еще мед трескать, но, вспомнив, как племянники из второй лавки вечно жуют городские медовые пряники, почувствовал укол в сердце. — В следующий раз обязательно куплю тебе гостинец, дочка, — тихо пообещал он.

И Ганс сдержал слово. Со следующего дня под видом заготовки кормов Марта принялась методично опустошать берега Альца и Штильбаха, выкапывая драгоценные клубни. Они собрали почти тысячу фунтов! Добычу прятали в лесу под лапником, а Ганс частями носил её в город.

До города было всего пять верст, здоровый мужик оборачивался за пару часов.

К началу зимнего солнцестояния (Йоля) Ганс-Старший скопил невероятную, космическую для крестьянина сумму пять полных серебряных солидов! На «сдачу» он регулярно покупал Ильзе засахаренные орехи и... настоящую плотную писчую бумагу.

Родители были так увлечены подсчетом своего первого капитала, что даже не заметили, как их малолетняя дочь использует драгоценную бумагу... в качестве туалетной в уличном нужнике. Дикари, ну что с них взять! Для Ильзы же это был вопрос элементарной гигиены — подтираться лопухами или жесткой соломой её изнеженная попа из XXI века категорически отказывалась.

Ильза, в свою очередь, проявляя чудеса дипломатии, тактично закрывала глаза на то, как её средневековые предки с упоением, слюнявя пальцы, по десятому кругу пересчитывают грязные монеты прямо на соломенном тюфяке.

Никакой критики, никаких жалоб, взаимное уважение и принятие недостатков друг друга — Ильза чувствовала, что с такими понимающими родителями она готова штурмовать это Средневековье еще лет пятьсот.

Благодаря зимней диете из меда и жгучего взвара хрена здоровье Марты пришло в норму. Месячные выровнялись, а сама она прямо-таки светилась от накопившейся энергии.

Едва сошел снег, Марта с яростным энтузиазмом засадила весь лесной надел хреном и теперь бегала туда проверять всходы чуть ли не каждые три часа.

Правда, ценный купырь на речке в этом году рос из рук вон плохо. Марта сразу поняла: в прошлом году они устроили варварскую вырубку, выгребли всё подчистую. Теперь нужно дать диким грядкам отдохнуть года три-четыре. Было жаль упущенной выгоды, но против природы не попрешь.